На осколках разбитых надежд (СИ)

И ясно ощутил все то, что чувствовал в те проклятые минуты, когда открыл тайник Лены и обнаружил в нем карту с обозначениями баз люфтваффе и других войск рейхсвера в Африке и в Италии. Обжигающую злость, горечь, острое разочарование и страх, что гестапо вот-вот раскроет ее роль в истории со шпионами томми, а значит, она погибла. Рихард, впрочем, понял все еще тогда, до раскрытия ее тайника. Когда стоял на лестнице замка, а Цоллер сообщил между делом, что в доме связного обнаружили полусгоревшую форму шупо. На куски разворачивая душу Рихарда. Разрушая его до самого основания…

Что могло быть большим доказательством ее вины тогда, чем собственное недавнее признание в нападении на нее шупо? Признание, в котором было больше скрытого все же, чем должно быть в таком случае.

Она была виновна. Она обманывала его. Предавала его. Каждым словом. Каждым жестом. Но он все равно не мог позволить, чтобы ей причинили вред, чтобы хотя бы волос упал с ее головы или пролилась хотя бы капля крови. И был готов на все, чтобы отвести от нее гестапо…

Сейчас это воспоминание всплыло из глубин памяти со всеми подробностями и ранило не менее больно и остро, чем тогда.

Ужасная особенность амнезии, как он понял с недавних пор — переживать заново забытые моменты. Даже те, которые разум с удовольствием затолкал подальше в самые дальние углы.

Сердце искало оправдания. Даже когда Рихард нашел в тайнике вместе с запрещенными книгами карту, сердце до последнего вело борьбу с разумом. Все твердило, что это просто какая-то ошибка. Что его хрупкую и нежную Ленхен просто заставили предать его той весной. Разве иначе она бы смогла? Понимая, чем грозит ему это предательство. Его ждала смерть в двух случаях из трех. И глупо было бы ожидать, что наступит тот самый благоприятный, третий из всех альтернативных, когда группа шпионов томми была раскрыта еще тогда, в начале мая этого года.

— Вы знаете, что это такое? — именно таким был первый вопрос следователя на следующий день Рихарду, когда его провели узкими тюремными коридорами в уже знакомый кабинет. В ту ночь ему впервые удалось выспаться. Измученный приступами головной боли, от которой спасся только тем, что разорвал на полосы грязную простыню, смочил в ледяной воде в тазу для умывания и замотал голову, Рихард заснул почти сразу же после этого холодного компресса. Надзиратели словно решили, что с него хватит и мучительной мигрени, потому оставили его в покое, к его удивлению.

— Есть какие-нибудь предположения? — снова задал вопрос следователь, когда Рихард промолчал, глядя на небольшую стопку из листов бумаги, которую положил на стол эсэсовец. И только когда ответил, что не имеет понятия, следователь с явным удовольствием затронул нежеланную почему-то для Рихарда тему Восточного фронта.