На осколках разбитых надежд (СИ)

Так и смотрела, вслушиваясь с болью в такие страшные слова.

Кто это был? Кто пал от пули, пущенной этим хвастливым немцем? «Командир»? «Силач»? «Обувщик»? Или кто-то так и оставшийся неизвестным для нее?

А потом в ответ на мелькнувшую в голове мысль, что Рихард никогда бы не принял участие в подобной охоте, как этот гауптман, шагнула из тени до сих пор державшаяся поодаль терзающая душу правда. Рихард все равно убивал русских. Пусть это не были обессиленные недоеданием и непосильным трудом пленные, пусть это было в равном бою, когда каждый мог, неверно рассчитав ход боя, не вернуться из него. Но все-таки… Пусть она раньше, как могла, отгоняла эти мысли в дальний угол своего разума, пряча его за пеленой других мыслей и чувств. Невольно притворялась, что он по-прежнему воюет где-то на Западе, чтобы не терзаться муками совести и чтобы не потерять то, что было между ней и Рихардом, как когда-то под прошлый Новый год. Никогда не спрашивала ни о чем, чтобы не получить ответов, после которых сердце будет ныть еще сильнее, а совесть добавит еще больше камней в ношу, что суждено пронести до конца дней.

Именно тогда, казалось сейчас, совсем в той другой жизни, Рихард говорил, что этот момент настанет. Она еще вспомнит о том, что он нацист, что он убивал ее соотечественников, как часть той огромной махины, которая вторглась уничтожать все и вся на своем пути на ее земле. И вот он, этот миг настал, заставляя ее опуститься на ступени лестницы без сил, а сердце в груди так больно сжаться, что перехватило дыхание. Не столько от понимания, что она любит человека, который принес кому-то горе потери на ее родной земле, что она предала свою кровь и свою страну, разделяя постель с врагом. Сколько от мысли, что Рихард ошибался. Потому что именно в эту минуту, сидя на лестнице и глядя на этот ровно постриженный светловолосый затылок над воротом сине-серого мундира люфтваффе, Лена осознала несколько вещей.

Она ненавидит нацистов. Ненавидит их так, что будь ее воля, вцепилась бы сейчас в ткань мундира, в волосы, уложенные бриолином набок, разодрала бы кожу лица и шеи ногтями, чтобы причинить боль. За того, кого Дитцль убил и чьим убийством так хвастал, словно совершил подвиг, убив безоружного изможденного человека."

"Но не Рихарда. Должна бы, как положено ненавидеть советской девушке захватчика своей страны, но нет. Даже сейчас, принимая в свое сознание страшное для нее понимание, что он убивал советских летчиков, она не питала к нему ненависти. Даже сейчас чувствуя пустоту вместо биения маленького сердца ребенка внутри, убитого скальпелем нацистского хирурга, она не переносила вину за это на Рихарда, как он когда-то пророчил ей. Или, например, убийство советских пленных в лагерях поблизости от Фрайталя.