На осколках разбитых надежд (СИ)

Чтобы видеть, что она понимает каждое слово из того, что он говорит:

— Для нас нет «долго и счастливо», моя лесная фея. Вместе со мной тебя не ждет ничего хорошего. А я очень хочу, чтобы у тебя было будущее без сожалений и горя. Именно поэтому в этом будущем не должно быть меня. Я позабочусь о том, чтобы ты была в безопасности, и тебе ничего не угрожало в этих стенах, даю тебе слово. По мере своих сил, конечно, но я сделаю для этого все, что смогу. И возьму слово со своего дяди, что он будет защищать тебя, когда я… когда я не смогу этого делать.

Лене хотелось возразить ему. Привести сотни доводов, почему он не должен так поступать. Но мысли в голове путались, выделяя вперед только одну, что этого никак не должно быть. А с губ срывалось раз за разом шепотом только одно слово «пожалуйста», и то было на русском, который он не понимал.

— Завтра утром я уеду в Берлин. Я решил все еще днем, просто не находил в себе сил сказать об этом, — произнес Рихард, и Лена в отчаянии вцепилась в его руки, сжала ткань его рубашки. Снова замотала головой, но этот раз так резко, отрицая услышанное, что ему пришлось положить ладонь на ее затылок и прижать ее голову к своей груди. — Ленхен, не надо, мое сердце… Тише, Ленхен, не плачь.

Лена все плакала и плакала. Никак не могла остановиться, оттого, что он баюкал ее в своих руках, целуя в затылок и что-то приговаривая тихо. Потом, заметив, что никак не может ее успокоить, Рихард налил коньяка в бокал и заставил выпить, невзирая на ее слабые возражения. Обжигающий горло алкоголь принес странное успокоение, но слезы никуда не делись. Все падали и падали с ресниц, капали на ткань рубашки Рихарда, когда он снова прижимал ее к себе.

«Он снова делал это», — пришло вдруг Лене в голову, когда разум постепенно прояснился, а горе стало не таким острым. Правда, едва ли можно было сравнивать его увлеченность ей с любовью к Адели, но все же некое сходство было.

Жаль, она не видела лица Рихарда, когда эта мысль вдруг превратилась в слова и сорвалась с губ в тишине комнаты. Только почувствовала, как мужчина напрягся под ее руками.

— У дяди Ханке длинный язык, — произнес Рихард, и по его тону Лена почувствовала, что он улыбается. — Но нет, тогда все было иначе. Теперь я понимаю Адель, как никто. И мне даже стыдно за свою обиду на нее за решение, которое она приняла. Нет, тогда не я оставил ее. Мне было сложно решиться на этот шаг. Гордость не позволяла так просто сдаться перед обстоятельствами, толкала бороться. Это Адель отпустила меня, жертвуя своими чувствами ради моего будущего. И только теперь я понял изречение, которое однажды прочитал: «Любовь — это жертвенность. Только тот, кто по доброй воле может отказаться от любимого ради его счастья, действительно любит всей душой»[48]. Теперь я понимаю его суть.