На краю неба

Я их уже столько выпила, что, боюсь, будет передозировка, — шмыгнула носом. — Мне так плохо, Дима, мне так плохо. Когда это все кончится? Я хочу, чтобы это все кончилось. Я хочу об этом не думать, ничего не чувствовать. Не помнить и не знать…

— Катюша, если хочешь, давай позвоним родителям. Пусть мама Юля приедет. Ты же хотела. Тебе легче будет. Хочешь, я сам позвоню. Поговорю.

— Нет-нет, — забеспокоилась Катя, — не надо. Я не хочу. Я уже с мамой несколько раз разговаривала, сказала, что все нормально, все как обычно. Ты работаешь, а я ничего не делаю, собираемся возвращаться в Данию, в декабре будем в России. Правильно же?

— Да, все правильно.

Хотела раньше, думала чуть позже поговорит с матерью, но теперь как представляла, что заново все переживать, что-то рассказывать и объяснять, становилось тошно. Тревожить родителей не хотелось, а держаться, делая вид, что все в норме, невозможно. На это нет никаких сил. А с Димой этого не нужно. С ним она свободна в своей боли. Не надо ничего скрывать. Не надо быть притворяться, что она со всем может справиться. Ей очень плохо, и он об этом знает.

— Не хочу все это еще раз переживать. Проклятый сон… Я теперь боюсь спать, вдруг мне снова приснится этот бред.

Помогал этот разговор, помогали крепкие Димкины объятия, его успокаивающий мягкий голос, и то переживание, которое свозило в каждом слове. Она очень хотела быстрее переболеть и зажить их обычной жизнью. Хотела радоваться и быть счастливой.

— Давай успокоимся, попьем сладкого чая, подумаем о чем-нибудь хорошем, а потом ты крепко и хорошо заснешь. Все не так страшно на самом деле…

— Потерять ребенка для тебя не страшно? — встрепенулась Катерина.

Крапивин хорошо подумал, прежде чем продолжить говорить. Как сказать, как дать понять, что ему не все равно, но не терзать ее лишний раз? Молчать, словно эта потеря ничего для него не значила, тоже неправильно.

— Страшно. Но потерять тебя мне еще страшнее. Потому что, если у меня не будет Кати, у меня не будет ничего.

Наверное, для нее это звучит пока не очень убедительно, но другого — всего, что легло на душу, после этой трагедии, — не хотел рассказывать. Считал, что не имеет права добавлять лишней боли. Свою он глубоко спрятал. Он так умел и привык, так ему было удобно. Знал, что переживет и переварит все сам. Сумеет.

— Послушай. Давай поговорим о том, о чем мы с тобой еще не разговаривали. Я тебе скажу всю правду. Но только не о потере ребенка, не об этом горе. Ты ошибаешься, если думаешь, что я не переживаю или переживаю не так сильно, как ты. Не проси. Не проси рассказывать. Горе надо делить на двоих, а не умножать. Я не хочу умножать твою боль. И так вижу, что тебе невыносимо плохо. Я с тобой. Все будет хорошо.

— Не представляю, если бы вдруг тебя не оказалось рядом. Просто не представляю.