На краю неба

Отстань от меня. Оставь меня в покое, я ничего не хочу, — почти плача начала просить, и он оставил ее. Отошел. Но почему-то от этого не стало дышаться легче и свободнее.

— Останься.

— Ты знаешь, что ты со мной делаешь. И все равно ты это делаешь, — надломленным голосом сказала она.

— Конечно, знаю. Поэтому и делаю.

— Угу, знаешь… что мне надо обязательно отхватить от тебя кусок… я же не упущу такую возможность, так же всегда было… все равно, что это будет… злость, агрессия или нежность… мне нужно твое внимание, я его получу любым способом. Конечно, ты это знаешь.

— Попробуй выйди за дверь.

Катя на секунду прикрыла глаза, чтобы сдержать подступившие слезы, но это не помогло.

— Ты не представляешь, как мне страшно. Не представляешь… Я не могу без тебя. Но я не знаю, как начать все с начала, у меня уже нет сил.

— Для того, чтобы начать все сначала, тебе не надо ничего делать. И не надо ничего знать. Тебе достаточно просто замолчать.

— Я не выдержу третьего раза. Это для тебя он второй, а для меня будет третий. Если все снова развалится, я не переживу, — говорила, прекрасно понимая, что не сможет ему сопротивляться. Ни поцелуям, ни его желанию, ни всему остальному… И будет у нее с ним и третий, и четвертый, и пятый разы. Будут они расставаться, мотать друг другу нервы, и снова возвращаться. Будет у нее с ним столько раз, сколько он захочет.

— Художник не может бросить свою Музу. Это Муза может бросить художника. Она порывистая и непокорная, капризная и избалованная. Она душит его вдохновением и иногда пытается вытереть об него свои ножки…

— Замолчи, Дима, замолчи…

— …но, если она уйдет, он не сможет без нее жить. Без нее он умрет. Останься со мной, Катенька, моя Муза не может меня бросить, моя Муза должна быть со мной.

Шагнула к нему, ничего не видя от слез. Вслепую.

— Ой, Крапивин, как я тебя ненавижу. Вот за все. За то, что ты такой! — Прижалась к его груди, уткнувшись носом в шею. Наконец смирилась, сдалась, обняла его крепко и свободно, горько выпуская из себя все невыплаканное. Всю свою застоявшуюся, застарелую боль.

— Знаю. Я тоже тебя ненавижу. — Коснулся губами мокрой щеки. — Так же, как ты меня. С такой же силой. Нет, я сильнее. Потому что ты все еще упираешься, а я уже нет.

Поцеловал соленые губы. Все слова, до этого сказанные, значили и говорили меньше, чем этот поцелуй. Горячо и жадно, будто в нем нашел противоядие, впивался он в ее рот. Целовал с одержимостью, растворяя яд, который до этого времени отравлял ему жизнь, и сжигая в пепел последние Катькины сомнения. Они легко горели как бумага. Ярко и быстро. Катя тоже знала, что этим поцелуем скажет ему больше — признается и в любви, и в тоске, и во всех своих страхах.

— Все как всегда у нас, снова все как попало, — всхлипнула она.