На краю неба

Потому что знал, блин… если что не так пойдет, вы нас загрызете! А мы вас не спрашивали, когда стали встречаться, расстались — тоже не спрашивали, если снова захотим начать отношения — опять не будем никого спрашивать!

— Ваня, Ваня… — занервничала Алёна.

— Ты, по-моему, вместе с девственностью и мозги потеряла."

"После этих слов наступила оглушающая тишина. Ваня ждал продолжения. Был уверен, что сестра скажет что-то острое и ударит в ответ, как умеет, а она лишь выдохнула с шипящим звуком, словно выпустила из себя воздух, оттолкнулась от стола и вышла.

— Шаурин, прости, но ты сейчас повел себя как идиот. Нельзя с ней так разговаривать, просто нельзя. Неужели это непонятно? — Алена пошла за Катей, которая уже стояла у двери и натягивала джинсовую куртку.

— Катюш…

— Я переживу, — быстро сказала Катя, — а ты из-за меня с мужем не ругайся. Пусть хоть у вас будет мир.

— Ты сейчас домой?

— Да. Хотела к матери, но поеду домой.

— Хорошо. Давай аккуратно.

— Постараюсь, — сухо попрощалась, чмокнула жену брата в щеку и вышла.

Вернулась домой в слезах. Прошла в темную спальню и легла на кровать.

Полтора месяца прошло, а легче не стало. Будто только вчера с Димкой расстались. Будто только вчера от него ушла. Устала от того, что кто-то постоянно пытался помочь, а выходило только хуже. Ваня ее сегодня совсем добил. Не поняла его упрямства, не поняла его грубости.

Полтора месяца чувствовала себя изуродованной и искалеченной. Разбитой, как та фарфоровая кукла. Наверное, в тот день она не куклу разбила, а убила себя. Пыталась жить и чувствовать. Всегда среди людей, но в одиночестве, на свету, но без света внутри, свободная, но в острой клетке. Все так же она куда-то торопилась, но двигалась теперь медленно и неуклюже, словно училась ходить по земле в полной темноте. Ощущала себя слепой, а все вокруг показывали какие-то картинки, заставляя смотреть и восхищаться тем, что она не видит. Не в состоянии разглядеть и оценить.

Лежала в темноте, не желая включать свет. Чем дольше она лежала, тем больше мокла подушка от слез и тем сильнее охватывала ее усталость. Рассудочная и мышечная. Апатия такая, когда уже не хочется ничего.

Воспоминания звучали в голове плачем и надрывными криками. Злыми словами, стонами, тихим шорохом… Скрипом шин, когда неслась к нему посреди ночи, чтобы бросить любовь ему в ноги. Не собиралась с ним откровенничать, не для этого шла, надеялась, что растопчет, уничтожит раз и навсегда, заставит себя ненавидеть.

Какой дурак придумал, что любовь — это нежный цветок, который надо беречь? Ее любовь как сорняк. Растет и растет, ширится. Рвала Катька ее, топтала, травила, а она только сильнее разрасталась и душила изнутри. Чем больше боялась безвозвратно влюбиться в Крапивина, тем сильнее влюблялась.