На краю неба

Не говорил, а выдавливал из себя слова, прерываясь на тяжелые вздохи.

— Любить очень трудно, да, Дима? Особенно, когда не получаешь в ответ того, что хочешь.

Он горько улыбнулся:

— Да. Невыносимо. Когда ожидания и мечты расходятся с реальностью.

— И особенно, когда все вокруг тебя считают ребенком. Шестнадцатилетним ребенком, который, вроде как не должен знать, что такое любовь и нуждаться в ней не должен. Не должна… Я же маленькая девочка, а ты взрослый. И всем смешно… маме, папе, брату, тебе. Это же просто увлечение, блажь, дурь, придурь. Это же пройдет, да? Должно пройти. У всех проходит. И я тоже смеюсь. И никто не знает, как я все это пережила на самом деле — твой отказ, и эти два года… пока ты встречался с другой. Ты с ней встречался, спал, трогал ее, целовал. Ее, а не меня. Я же всего лишь шестнадцатилетняя придурь. У меня нет шанса на любовь. Это у вас, у взрослых, все по-настоящему, а у меня как будто нет. Меня почему-то можно обидеть и любовь мою можно обесценить и растоптать. И никто не знает, как я это пережила, никто не понимает. Всем смешно. Мама бы поняла, наверное… если бы я жаловалась, уливаясь слезами. А я так не умею. Ужасно не люблю признаваться, что у меня что-то не получается. Я не мстила. Но я очень хотела, чтобы ты все-таки понял, как это больно и трудно. Это совсем не просто и неважно сколько тебе лет — шестнадцать, восемнадцать или двадцать восемь. Когда тебя разрывает изнутри. От боли. От понимания собственной ненужности.

Она хотела, чтобы он понял, как бывает больно любить по-настоящему. Очень хотела, чтобы Дима когда-нибудь это все-таки понял.

— Ты меня прости. За все. Что было не так и не по-твоему, Катенька. Прости.

Она отвернулась, слизнула с губ слезу, вытерла мокрую щеку. Не хотела при нем плакать. Сейчас это вообще не нужно. Стены еще вибрируют от стонов. Тело уже знобит от страха расставания. Их не смогли объединить чувства, но их связала боль. Теперь одна на двоих, такая сильная и осязаемая. Почему-то любовь не смогла связать их так, как сейчас связывала боль, которая теперь не нуждалась в объяснении и словах. Она читалась в лицах, в изломанных неловких позах. Они ею дышали, как отравленным воздухом. Дышали, понимали, пропитывались. Ничего у них, кроме этой одной на двоих боли, не осталось.

Катерина, вздохнув, снова повернула к нему голову.

— И ты меня прости, Димочка. За все. Что было не так и не по-твоему, — повторила его слова. Зачем искать новые, если эти сейчас самые правильные. Отвернулась, потому что слезы полились градом. Легкие, свободные, безвкусные. И никак их не остановишь.

Теперь они уравнялись. Всегда были такие разные, а теперь стали одинаковые. Впитавшие горечь, любовь и наслаждение друг друга. Испытавшие все человеческое и нечеловеческое. Сбросившие маски, доспехи и оружие.