На изломе алого

В душе нотой гордости отзывается изумление: неужели это Пух? Мальчишка, который дарил мне конфеты и держал за руку. Который так нежно любил меня в нашу ночь и просил быть с ним? Мальчишка, ради которого я очень хотела стать лучше. Неужели он?

На подмостки вспрыгивают девчонки, и он обнимает их. Смотрит так, словно был с каждой. Или хочет быть. Они все понимают, они чувствуют: с ним ждет высота. За его спиной трепещут светлые крылья, и их до одури хочется коснуться, чтобы взлететь.

Черт, как будто мне Майки мало. Грудь сжимают невидимые тиски, останавливая биение сердца, погружая мой мир в еще большую темноту.

Я отступаю в тень, касаясь спиной холодной стены, и закрываю глаза. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас, когда моим собственным крыльям, черным и опаленным, еще нужна сила, хоть немного силы ради старика.

Не думать. Не смотреть. Не видеть.

Но почему мне кажется, что он смотрит в мою сторону и его синий взгляд находит меня, как будто способен рассмотреть в этой толпе? Выделить из череды многих? Нет, это все мое глупое воображение и желание удержаться за свет. Слишком много здесь лиц и слишком много световых сполохов.

Я поворачиваю голову и наконец вижу Майку – девчонку с лиловыми волосами, суетливо поглядывающую по сторонам. Она тоже в этой волнующейся толпе, но ей не до сцены. Она проходит по краю танцпола и вдруг замечает меня. Не останавливается, когда я резко направляюсь к ней, как наверняка бы сделала раньше, а торопливо спешит куда-то вглубь клуба, натыкаясь на людей. Пропадает в темном коридоре, хлопнув дверью с надписью «Вход запрещен».

Здесь закрытая зона для своих. Какие-то внутренние помещения для персонала, склад с ящиками алкоголя и клубной мебелью, комната с продавленным диваном, а у черного выхода дверь неожиданно ведет в ремонтный бокс. А впрочем, мне не приходит в голову удивиться, не до того.

Майка дергает ручку двери выхода, но та заперта, и она забегает в бокс. Пятится от меня, обхватив себя руками.

– Санька, только не бей! – всхлипывает. – Я не хотела! Не хотела! – повторяет. – Не хотела…

Я тоже. Но пощечина получается крепкой, наотмашь, и легко останавливает поток лживых слов. Я вижу, как голова подруги дергается в сторону, а на лицо налетают волосы. Откуда-то, то ли из сжатой ладони, а то ли из кармана Майки на пол падают и рассыпаются белые таблетки азота и дозы кокса.

– Не хотела… – у Пчелы вырывается рыдание.

От гнева и боли обиды у меня дрожат руки и душа.

– Сука ты, Майка, а не человек. Я ведь тебе единственной верила. А теперь у меня ни веры нет, ни надежды. Ничего. Даже тебя.

– Чаечка, прости, – плачет девушка. – Но у меня не было другого выхода. Они заставили!

– Не хочу слышать. Ни о ком! Ты себя уже давно продала. А сейчас и меня.

– Нет! – она мотает головой, но мы обе знаем, что да.