Гонки на выживание

Возможно, именно потому ни Владлен Иванович Курцевский, ни его коллеги-сослуживцы так и не заметили особого выражения в глазах Евгения Сидорчука и его быстрых взглядов, которые тот время от времени бросал на них.

Генералы не могли знать того, что знал этот ладный майор.

А знал он вот что.

* * *Примерно за месяц до случившегося воскресным январским утром Сидорчук-старший растолкал сына и заставил ни свет ни заря вылезти из теплой постели.

— Одевайся, — приказал он. — Пойдем выгуляем нашего зверя.

И было в голосе отца нечто такое, что заставило Евгения безмолвно повиноваться.

Надев теплые куртки и спортивные шапочки, с огромной кавказской овчаркой на поводке они вышли из своего дома и медленно пошли по чистому снегу, по пустынному еще переулку.

— Значит, так, сынок, — после долгого молчания наконец выговорил генерал.Поверь мне: я бы хотел, чтобы этого разговора между нами никогда не было. Однако он неизбежен.

— Ты о чем, папа? — Евгений обратил к нему свое румяное, свежее лицо.

— Слушай внимательно и не перебивай. Чтобы объяснить все, потребовалось бы слишком много времени. Его у меня уже нет.

— Ты что, папа… заболел?

— Сказано — не перебивай. Не заболел. Хуже, гораздо хуже… Ты же знаешь, что говорят, что шепчут обо мне все эти профурсетки… Ты знаешь, как мы живем, понимаешь, почему так… И пожалуйста, никаких вопросов.

— Но-о… — снова не выдержал Евгений. — По-моему, так, как мы, живут все люди нашего круга.

И он назвал несколько фамилий известных военачальников, чьи имена последние несколько лет взяли за правило трепать разные газетенки, что в этом самом «их кругу» принято было называть «шельмованием армии».

— Да, живут… живут… — согласился Сидорчук. — Короче, так. Как обычно в таких случаях говорится, я здорово запутался, Евгений. Посвящать тебя в детали незачем. Одно тебе должно быть понятно — мои мотивы. Да, мне, простому рабочему парню, слесарюге из Коломны, всю жизнь хотелось вырваться из нищеты, подняться, достичь, добраться… Хотелось доказать, что я сам, моя жена и мои дети не прокляты от рождения лишь потому, что я вырос в бараке. Что и они будут жить не хуже директора нашего завода и всякой райкомовской шелупони. И я добился всего.

На это ушло тридцать лет. Вы с матерью и сестрой обеспечены всем. Тебе открыт путь, так что я могу быть спокоен.

— Да что случилось, папа?

— Сказано тебе — запутался. Я наделал много такого, что делать было нельзя, никогда. Путь назад мне отрезали. Меня взяли за горло и держат крепко. Суки газетчики называют это нашей круговой порукой. Чего мудрить, так оно и есть… Вырваться они мне не дадут. Я сам загнал себя в этот загон, куда в любой момент могут прийти и заколоть меня как свинью.

— Отец… Ты что?! Это так серьезно?

— Серьезней не бывает.