Полет летучей мыши

Тебя ведь не задевает, что японские туристы ничего не знают о Норвегии? О том, что вашего короля зовут Харальд? – Тувумба подмигнул. – И это касается не только тебя, Харри. Белые австралийцы сами панически боятся ляпнуть что-то не то. Вот парадокс – сначала они отняли у нашего народа гордость, а теперь бояться ее задеть.

Он вздохнул и повернул к Харри свои огромные, как две камбалы, белые ладони.

Низкий и приятный голос Тувумбы звучал на какой-то особой волне, и ему не приходилось перекрикивать окружающий шум.

– Расскажи мне лучше о Норвегии, Харри. Я читал, что там очень красиво. И холодно.

Харри стал рассказывать. О горах и фьордах. И о людях, живущих между ними. Об униях и притеснении, об Ибсене, Нансене и Григе. О северной стране, проводящей внешне дальновидную и разумную политику, но на деле все больше напоминающей банановую республику. Стране, у которой нашелся лес и выход к морю, когда англичанам и голландцам понадобилась древесина, нашлись порожистые реки, когда узнали цену электроэнергии, и где в конце концов открыли нефть прямо у себя под носом."

"– Мы никогда не выпускали ни машин типа «вольво», ни пива типа «Туборг», – говорил Харри. – Мы просто не задумываясь распродавали свою природу. Ни дать ни взять народ с золотыми волосами на заднице, – Харри даже не пытался подобрать соответствующую английскую идиому.

Потом он рассказал об Ондалснесе, местечке в Ромсдале, окруженном высокими горами, где было до того красиво, что его мать часто говорила, будто именно отсюда началось сотворение мира. Бог так долго украшал Ромсдал, что остальной мир пришлось заканчивать в спешке, чтобы успеть к воскресенью.

О том, как однажды ранним утром в июле они с отцом рыбачили во фьорде, и о том, как он лежал на песке и вдыхал запах моря, а над ним кричали чайки, и горы, будто молчаливые и непоколебимые стражи, охраняли их маленькое королевство.

– Мой отец из Лешаскуга. Это маленькое селение в долине. С мамой они познакомились на сельских танцах в Ондалснесе. Они часто говорили, что, когда выйдут на пенсию, уедут обратно в Ромсдал.

Тувумба кивал и пил пиво. Харри заказал еще один стакан грейпфрутового сока. Но пить его уже не хотелось.

– Хотел бы я рассказать тебе, откуда я родом, Харри, но у таких, как я, нет четкой привязки к месту или племени. Я вырос в лачужке у шоссе неподалеку от Брисбена. Никто не знает, из какого племени мой отец. Да его и спросить-то никто не успел. А матери было все равно, из какого он племени, ей главное – наскрести денег на выпивку. Считается, что я мурри.

– А Эндрю?

– А он тебе не говорил?

– Что именно?

Тувумба снова развернул руки ладонями к себе. Между его глазами прошла глубокая морщина.

– Эндрю Кенсингтон – человек без роду без племени. Еще хуже, чем я.