Мы мирные люди

Виктор Андрианович передал ему свои не очень сложные, не слишком оригинальные, но достаточно полезные в данном случае взгляды — философию опустошенной души, философию отчаяния:

— Я — есть стержень всего. Мои вкусы, мои желания — единственное, что следует принимать в расчет. Было бы мне приятно, удобно, остальное — чепуха. Если я и забочусь о других, то лишь в той мере, чтобы другие не сделали мне неприятностей. Со мной умирает мир. Только круглый идиот может беспокоиться: а что же будет на земле после его смерти? Не все ли равно, раз уж случилось самое ужасное — не существует его самого!? Уясняете?

— Значит, плюй на все и береги свое здоровье? — резюмировал Раскосов.

— Приблизительно так.

Раскосов называл это душеспасительными беседами. Но, кроме того, Весенев приучал его красиво есть, красиво курить, учил разбираться в марках вин и подборе кушаний, учил смаковать жизнь. Даже практически доказал, что «вкуснее» иметь дело со случайными девушками, чем с казенными проститутками.

— Придумано много нелепостей, чтобы портить и осложнять жизнь, — проповедовал новый Мефистофель. — Понятие «родина», например. Какое, собственно, вам дело, где забеременевшая вами дама разрешилась, наконец, от бремени? Но с детства вам стараются внушить, что именно этот район, этот город для вас священны...

Весеневу, продававшему родину оптом и в розницу, было легко и просто отрекаться от нее. Он щеголял, называя себя гражданином вселенной.

— Дорогой мой, ваша родина там, где вам дороже платят и не грозят посадить в тюрьму.

— Признаться, — сказал Раскосов, — когда при мне произносят слово «родина», я вспоминаю Таганку.

— Ну вот. А мне при упоминании о России почему-то вспоминаются сугробы и елки. Только не рождественские. Нет, право же, мне пока что уютней даже в какой-нибудь Мексике.

Внешне Весенев выглядел строгим, солидным, держался с достоинством, но просто. Впрочем, эта простота была у него только приемом. Он всему придавал значение. Если одевался скромно, то не потому, что мало уделял внимания внешности, а потому, что хотел подчеркнуть строгий свой стиль. Если заводил любовниц, то лишь потому, что иметь любовниц — шикарно, а вообще-то он вовсе не был обуреваем вихрями темных страстей. Если он высказывал убеждения, то лишь потому, что недавно прочитал статью о новом направлении в философии, или выкопал разглагольствования мракобесов Шуппе, Шуберта-Зольдери, Ремке и сам себя почувствовал на минутку «имманентом», или на сон грядущий перелистал «Так говорит Заратустра».