Мы мирные люди

Три молодых инженера из семей эмигрантов произвели этот дерзкий налет, переправили ценности за границу и находятся сейчас в одной из стран Латинской Америки. Они очень богаты и в полной безопасности, так как эта страна не заключила с вами конвенции о выдаче уголовных преступников.

В Скотленд-Ярде доклад Веревкина был принят к сведению. А шеф — сэр Джордж Никлсон — пригласил Андрея Андреевича для личной беседы.

— Итак, мистер Вэр, вы считаете пороком наших берлинских коллег их метод исключения? — спросил он, любезно предлагая Веревкину отличную сигару.

— Если вы не будете иметь ничего против, мне бы хотелось трактовать эту тему более расширенно.

Никлсон кивнул головой, и Веревкин продолжал:

— Берлинская полиция, сэр, сделала из своей действительно прекрасно составленной картотеки некий фетиш и уверовала в ее непогрешимость. У них совершенно отсутствует импровизация, сэр, а без нее криминалист превращается в обыкновенного статистика. Схема — не бог, сэр, а бедность фантазии — один из семи смертных грехов.

— Интересно, — задумчиво протянул сэр Джордж, — думаю, что вы нашли зерно. И именно вследствие своей неспособности к импровизации немцы проигрывали все свои войны, блестяще ими начатые по схеме... За исключением войны семидесятого года... Но тогда у них был Бисмарк — как будто бы неплохой импровизатор.

Шеф задумался, и несколько секунд Андрей Андреевич вертел в руке незажженную сигару и ждал новых вопросов. Наконец он осмелился первым нарушить молчание:"

"— И если, сэр, немцы когда-нибудь начнут войну по заранее разработанной схеме...

— Они ее проиграют, дорогой Вэр, неизбежно проиграют, если их противник не побоится импровизировать.

Тут Никлсон нравоучительно добавил:

— И никогда не забывайте, мистер Вэр, что наша борьба с преступным миром — тоже война и подчиняется тем же законам.

Прощаясь, он сердечно пожал руку Веревкина и поздравил его с должностью старшего инспектора.

2

В 1946 году, когда Андрею Андреевичу исполнилось пятьдесят девять лет, он мог бы назвать себя счастливым. Прожив на чужбине двадцать семь лет, он настолько ассимилировался, что даже думал по-английски. Давно уже нансеновская книжка[3] обменена на паспорт с британскими львами, вытисненными на обложке. А в Лондонском банке на его текущем счету имеется предостаточная сумма, чтобы не тревожиться за свою одинокую старость.

Единственно, что нарушало самоуверенное спокойствие Андрея Андреевича, — это внезапно возникавшее по временам видение прошлого, мираж иного далекого города на берегу величавой Невы. Это видение бередило душу, лишало самодовольства, и Веревкин сам не мог разобраться, было ли это невытравимой тоской по родине или горьким сознанием своей измены народу, своей неправоты.