Мы (ЛП)

После всего хотелось подержать в руках кубок, а не ехать в больницу.

– Да уж. Скажи, как твои родители относятся к твоей одержимости этим спортом и к его травматичности? Кто-нибудь из них играет в хоккей?

Теперь я тоже смеюсь. Чтобы отец потел над чем-либо, кроме финансовых операций… Даже представить нелепо.

– Нет, сэр. Не играют.

– Они, наверное, твои самые большие фанаты.

Похоже, скоро начнется.

– Я бы так не сказал. Мы не близки.

– Говоря откровенно, мы никогда не были особо близки. Например, когда я сломал руку, в больницу меня отвезли не они.

Дэннис выглядит искренне удивленным таким поворотом сюжета.

– Реджи. Водитель отца. Понимаете, отцу нравилось смотреть, как я побеждаю, только в том случае, если мои игры не пересекались с его плотным графиком. На выезды со мной отправляли одного из шоферов. Реджи нравился мне больше всех. Обычно, когда мы забивали, я смотрел на трибуны и видел, как он стоит там в своем синем форменном пиджаке и радуется за нас. Я всегда думал, что он просто любил хоккей, но теперь… Я не знаю, может, отец каждый раз давал ему по двадцатке, чтобы он поболел за меня. Правда, я тогда понятия не имел, что расти так достаточно странно. Мне было десять. Для меня это было в порядке вещей.

– Значит… – Дэннис тратит пару секунд на то, чтобы сформулировать следующий вопрос. – Твой отец был слишком занят для того, чтобы отвезти тебя с переломом в больницу?

Я пожимаю плечом, потому что мы отклонились от темы.

– Не знаю. Может, Реджи исходил всего лишь из здравого смысла. Сына босса не привозят домой со сломанной костью, ведь так? За это легко могут уволить. Но мне было все равно, кто отвез меня. Я уже в десять знал, что должен вести себя как мужчина и не плакать перед рентгеновским аппаратом. Не имело значения, кто ждал меня за дверьми.

Дэннис откашливается.

– В чем еще от тебя ждали мужского поведения, Райан?

Этого вопроса в списке, естественно, не было. Но я не останавливаю интервью.

– Ну, мне точно не полагалось влюбляться в друга из хоккейного лагеря. В семействе Весли это было очередным строгим табу. Но я никогда не умел следовать правилам.

Его лицо становится драматичным. Словно мы обсуждаем ситуацию на Ближнем Востоке.

– Когда ты сказал родителям о том, что ты гей?

Черт, почему здесь так жарко? Из-за софитов? Я еле сдерживаюсь, чтобы не вытереть лоб.

– В девятнадцать. Я ждал, что на меня наорут или типа того. Но они просто предпочли меня не услышать.

– Что именно сказал твой отец?

– Ну… – Я откашливаюсь. – Кажется, он сказал: «У тебя галстук завязан неровно». А когда прошлым летом я сказал ему, что живу со своим бойфрендом, он ответил: «У меня видеоконференция. Мне пора». Он просто отказывается слышать то, что его не устраивает.

– И что ты почувствовал?

Я чуть не закатываю глаза.