Музыкальная шкатулка Анны Монс

Мерзко.

Догорает любовь, как угли в камине. И вновь подбирается страшная русская зима, когда зябнут руки и странная тоска терзает душу.

Анна идет к камину и, присев рядом с ним, силится согреться… хоть как-нибудь.

Матушка все больше наливкой балуется, а опьянев, причитает, что дочери ее вовсе всякое уважение потеряли. Горда Модеста не по чину, холодна Анна, забывая, от кого она зависит. Что бы ей чуточку тепла проявить, участия искреннего, давно бы царицею стала…

Но откуда взять тепло зимою?

Да и к чему Анне большего желать? Она уже давно не та наивная девочка, желавшая помочь людям. Повзрослела, прозрела и видит, что людям надобно одного – выгоду свою соблюсти. И чем выше поднимется Анна, тем больше просителей станет…

И сейчас-то покоя нет.

А Петр, так он щедр. Вот недавно обещался волость ей отписать, будто и приказал кому-то, да не спешат приказ его исполнить. Модеста же денно и нощно требует рассказать Петру об этаком небрежении. И закрыв шкатулку, отставляет ее Анна прочь. Идет в кабинет, секретарю, человеку надежному, проверенному, диктует письмо.

«Благочестивый великий государь, царь Петр Алексеевич! Многолетно здравствуй!..»

…нравится Анне смотреть, как склоняется секретарь над бумагой, вычерчивает букву за буквой, ее, Анны, мысли в правильные слова облекая.

«Пожалуйста, не прогневайся, что об делах докучаю милости твоей. О чем, государь, я милости у тебя просила, и ты, государь, позволил приказать выписать из дворцовых сел волость мне; и человек твой, по твоему государеву указу, выписав, послал к тебе, государю, через почту; и о том твоего государева указа никак не учинено. Умилостивися, государь, царь Петр Алексеевич, для своего многолетнего здравия и для многолетнего здравия царевича Алексея Петровича, свой государев милостивый указ учини…»

Для вящей убедительности Анхен собственноручно приписала:"

"«Я прошу, мой милостивый государь и отец, не презри мою нижайшую просьбу, ради Бога, пожалуй меня, твою покорную рабу до смерти. A. M.».

Раба, как есть раба, пусть и отпущенная вроде бы на волю. Но захочешь убежать, так не найдешь, куда. Всюду снега, всюду ледяные просторы, и мерзнет сердце паче рук, не согреть его дыханием.

И другую записку сочиняет Анна, не для Петра, но для того, кто еще любим ею.

Хотелось бы так думать.

Но опостылели уже ей тайные свидания. Вновь ненадежен, зыбок сделался мир. И Анна, передав записку со служанкой, отворачивается, скрывая тайные слезы. Чего ей плакать?

Разве не хороша она собою?

Хороша, по-прежнему хороша. Круглолица, черноброва, и глаза горят ярко, как звезды. Губы красны, а щеки румяны. Пышна грудь, и тонка талия.

Разве не богата?

Богата – царской милостью. Верно, батюшка покойный и вообразить себе не смог бы этакого достатка.