Мой бедный богатый мужчина

Она говорит: «Нет, я Лаенко». Озираюсь, но нет в палате больше женщин после операции, все еще нетронутые лежат. «У вас холецистит?». – уточняю. Она мне: «Нет, у меня желчный пузырь вырезали». Простая тетка, научного названия своей болезни не знает. Тогда я ей как дурак говорю: «Вот вы мне и нужны!» Живот потрогал, потом с родственниками побеседовал… А она, наверное, теперь всем рассказывает, какими идиотами бывают доктора."

"– Вот поэтому и нужно знать больных не только по фамилии, но и по имени-отчеству, – наставительно сказал Розенберг. – У нас в институте профессор был, так он просто зверел, если мы на обходе не знали, как кого зовут. Я в ординатуре когда учился, у нас парень был, армянин, он имена плохо запоминал, и этот профессор так его гонял! А парню вообще не везло. Как только сядет чаю выпить, сразу профессор заходит. Мы, бывало, с Ольгой Алексеевной целый час сидим, Армен в это время пашет как конь, перевязки делает, потом устанет, к нам зайдет, только нальет себе кружку… Сразу – бац, дверь распахивается: «Армен! Как я ни зайду, вы все время едите! Ни черта не делаете! Кто за вас работать будет?» Мы уже потом его к себе за стол пускать перестали, чтобы профессора не приманивать. Вообще у этого профессора всего несколько пунктов было: имя-отчество, которые сутки после операции, анализы наизусть и клизма. Если у больного вдруг один день стула нет и ты ему клизму не назначил, то тебе самому вкатят. – Вспоминая молодость, Розенберг мечтательно улыбнулся. – Так вот, выполняя эти нехитрые требования, можно было легко стать у профессора Дорохова отличником. Ну, Армен и решил исправиться. Взял на дежурство специальную тетрадку, выписал туда все имена-отчества, все анализы, клизмы расписал поголовно, кому надо и кому не надо, и отправился на вечерний телефонный доклад. Он знал все! Про каждого больного. Мог ответить на любой вопрос. А Дорохов спросил: сколько всего на отделении больных? Армен понял, что сопротивление бесполезно, и перевелся в Военно-медицинскую академию. Сейчас уже докторскую защитил. А у Дорохова до сих пор больных бы считал.

– Дорохова я прекрасно знаю, – заметил Колдунов.

Диане стало скучно. Мужчины болтали между собой, будто не замечая ее присутствия. Это даже невежливо, в конце концов!

– Он еще работает? – поинтересовался Розенберг.

– Работает. Да он не такой уж старый, просто рано поседел. Ему лет шестьдесят, наверное. Оперативную активность, конечно, потихоньку сворачивает, зато включился в общественную деятельность. Пропагандирует в массах идею эвтаназии.

Розенберг задумчиво покачал головой:

– Я всегда чувствовал, что с ним что-то не так. Вообще не понимаю, как врач может до такого дойти, это же клятвопреступление.