Мой бедный богатый мужчина

Но с другой стороны… Понимаешь, не хочется мне, чтобы мои дети росли в мире, где все измеряется деньгами. А хочешь изменить мир – начни с себя. Вот я и думаю: сейчас я какому-то ребенку помогу, а потом и моему так же помогут. Хотя… – профессор грустно выпил свой коньяк, – пока эта теория на практике не подтверждается. Но я не теряю надежды.

Колдунов встал, взял у Дианы крошечную кофейную чашку, смешно выглядевшую в его больших руках, и перешел в гостиную на диван. Розенберг, уже раскуривший свою трубку, к нему присоединился.

«А говорили, что торопятся», – подумала Диана, глядя, как мужчины развалились в подушках, а ее муж даже ослабил ремень на брюках.

Она хотела уйти к себе наверх, но Колдунов попросил ее посидеть с ними.

– Я отпрашивался на операцию, – сообщил он, – и мое начальство не знает, во сколько я ее закончил. Может, я еще работаю.

– Да, с трудовой дисциплинкой у тебя не очень, – хмыкнул Розенберг. – Я-то уж хотел взять тебя в свою клинику…

– Что значит – взять? Я вещь, по-твоему?

– Прости, пригласить, конечно… Я давно вынашиваю эту идею. Мне надо расширяться, и для этого необходимы специалисты высшего класса. А лучше тебя я никого не знаю. Да, ты не пластический хирург, ну и что? С твоей техникой и знанием анатомии ты за неделю переймешь всю премудрость. Зато ты не растеряешься в нештатной ситуации, человеческий организм тебя ничем не сможет удивить. Я вообще против, чтобы мои сотрудники работали только у меня. Класс нужно набирать в обычной медицине, где нормальные болезни, а не тот маразм, которым я занимаюсь.

Выслушав от Колдунова порцию уверений, что он занимается вовсе не маразмом, Розенберг продолжал:

– Вот у меня анестезиолог, например. Никуда не годится, а пришлось взять, за него просил ректор мединститута. Я сначала не хотел, а потом думаю: вдруг у меня дочки захотят в медицинский поступать? Связи очень нужны. Парень, вижу, ни рыба ни мясо, Ольга Алексеевна про таких говорила: серый, как штаны пожарного.

Диана поймала на себе взгляд Колдунова. Действительно, муж поставил ее в неловкое положение: зачем упоминать первую жену в присутствии второй? Она почувствовала странную, болезненную неприязнь к этой давно умершей женщине."

"– Я этому парню говорю, – невозмутимо продолжал Розенберг, – здесь ты будешь давать самые примитивные наркозы здоровым женщинам на операциях, не представляющих никакого риска для жизни. Очень благоприятные условия для анестезиолога. Но, говорю ему, в нашей профессии случается всякое. И в трудной ситуации ты не будешь знать, что тебе делать.