Музейный артефакт

И мне все стало ясно!

Юноша молчал.

– Так где он? Покажи!

Кфир все еще колебался.

– Ну же!

Парень расстегнул рубаху, достал из маленького мешочка перстень и протянул Мар-Самуилу.

– Нет, нет! – отшатнулся тот и спрятал руки за спину. – Я хочу лишь взглянуть, не больше…

Мар-Самуил приблизил свои подслеповатые глаза к ладони ученика, на которой покоился оскалившийся лев с черным камнем в пасти. Казалось, что лев и чернокнижник рассматривают друг друга, а может, и безмолвно переговариваются. На лице Учителя играли блики от невидимого огня, глаза закрылись, как будто он впал в транс. Через минуту он вздрогнул и пришел в себя. Затем медленно произнес:

– Так вот он какой! Довелось не только услышать о нем, но даже узреть… Как он у тебя оказался?

Этого вопроса Кфир боялся больше всего.

– Долгая история, – замялся он и надел перстень на палец. Теперь не надо скрывать то, что стало явным.

– Когда-нибудь потом расскажу… А как вы узнали о перстне? Что вам, учитель, о нем доводилось слышать?

– Долгая история, – усмехнулся старый чернокнижник. – Как-нибудь потом расскажу…

Они оба рассмеялись, и Мар-Самуил сказал:

– Пошли завтракать.

По крутой скрипучей лестнице они спустились вниз и вошли в небольшую трапезную. Двадцатипятилетняя Дебора и шестнадцатилетняя Зуса как раз расставляли посуду, и ячневая каша, политая сверху каким-то соусом, источала из большого глиняного горшка аппетитный аромат. Зуса бросила быстрый взгляд на Кфира и нарочито громко загремела посудой так, что служанка испуганно уставилась на свою молодую хозяйку. Она тоже была неравнодушна к симпатичному молодому юноше, но действовала более смело и напористо: подмигивала, прижималась всем телом в узком коридоре, а один раз даже схватила за то место, прикосновение к которому воспламеняет любого мужчину."

"Но Кфир оставался равнодушным и к прямолинейным заигрываниям Деборы, и к горячим взглядам Зусы. Вместо ответного порыва, влечения или возбуждения он испытывал стыд и тоскливое ощущение мужской несостоятельности. Пусть горит в аду проклятый примипил[11] Авл Луций, который всю рабскую жизнь Кфира использовал его как женщину! И хотя эта скотина получила по заслугам, мужское существо юноши не восстановилось, как сломанный стебель молодого цветка не срастается после того, как сгинул тот, кто его сломал.

Девушки считали, что ученик холоден и высокомерен, на самом деле он не испытывал к ним влечения, они не будоражили его существо. Поэтому вынужден был оставаться подчеркнуто холодным и равнодушным. Тем более что уже имел печальный опыт проверки собственной мужской силы.

Однажды в Риме, во время сатурналий[12], другие рабы затащили его в лупанарий[13].