Мутанты

Потом сердечный приступ или автокатастрофа…

– Тогда путь один – домой, в Россию. И там все сначала.

– А что? – оживился батько. – Дома и стены помогают. Начинать сначала – это по-нашему. Да и опыт есть… Как же через границу?

– Через таможню нам нельзя, узнают. Воспользуемся «окном» на двенадцатом километре. Там знак на стене, «Смерть коммунистам»…

– А как в таком виде?

– Соваться в Россию в нашей униформе опасно. Сразу просчитают.

– Иди и раздобудь цивильную одежду, – приказал батько.

– А если опять нарвемся? Что-то бегать надоело… Пойдем голые.

– То есть как?

– В трусах. Сейчас лето, будто бы загораем. Гуменник подумал и стал стягивать сапоги:

– Черт, хромачи жалко, в Киеве на заказ шил, генеральские. И галифе настоящие, английские…

– Справим другую форму. Например, казачью, а? И на Дон!

Батько достал из кармана галифе старинную запорожскую люльку, пососал мундштук:

– Люльку не брошу. Чтоб не досталась проклятым ляхам…

– Слишком заметный предмет, – стягивая с себя одежду, заметил Геббельс. – Да и табак кончился… Кстати, и серьгу вынь из уха."

"– Е-ё! – вдруг воскликнул батько и оттянул оселедец. – А с этим что делать? Не выщипывать же!

– Что бы ты без меня делал, атаман! – Лях вынул ножницы и пощелкал у него над головой: – Подставляй свой локон.

– Это у тебя откуда?

– Скажу по секрету, батько, моя первая профессия – парикмахер. И я всегда ношу инструмент с собой… На, возьми на память.

Гуменник с явной ностальгией потрепал срезанный оселедец. А телохранитель, словно фокусник, достал опасную бритву.

– Айн момент! Твои роскошные усы тоже оставим хохлам. Прости, атаман, брить буду на сухую. Помазка и мыла не прихватил.

Батько вытерпел и бритье. Геббельс же полюбовался своей работой и остался доволен:

– Нормальный пацан. Опять на братка похож… Гуменник с яростью втоптал волосы в землю и погрозил стеком:

– Ну, хохлы, вы у меня попляшете! Я вам все припомню! Схватите вы у меня казачьих нагаек!

Таможенный храм не рухнул, и стена устояла, несмотря на то, что все присутствующие на границе и бодрствующие в тот предутренний час явно ощущали, как вздрагивает под ногами земля. Поэтому оба жреца отправились спать в самое прохладное и обдуваемое место, в свои святилища – на смотровые площадки, каждый под свой флаг.

Вовченко к службе относился с особым прилежанием, поэтому проснулся по внутреннему будильнику в седьмом часу, умылся, привел себя в порядок и, переодевшись в чистые форменные брюки и рубашку, выглянул в круглый проем, словно кукушка в часах. Россия еще только просыпалась, небо было чистым, и грядущий день ничего, кроме жары, не сулил.