Мрачный Взвод. Моровое поветрие

Знала ведь, что Лука терпеть не может слово «вожак», что передергивает его каждый раз, когда кто-то так к нему обращается.

– Хотите – гуляйте. – Он безразлично пожал плечами.

– Нет, так не пойдет, ты тоже должен у костра плясать. – Даная подалась вперед и заглянула Луке в глаза. – Ты стал похож на больного пса. Сколько можно себя поедом есть? Все славно складывается, все здоровы. Чего еще желать?

Лука посмотрел на нее, и от этого взгляда плечи волчицы поникли.

– Скажу Оразу, чтобы козу тащил. Раз плясать не хочешь, хоть посиди с нами, не запирайся в избе.

Даная ушла. Лука поднялся на ноги, поглядел в сторону своего дома и тоже пошел, но не к нему, а прочь.

В избе его ждали жены, которых он не любил, и дела, которые выполнял в забытьи, не придавая им никакого значения. Ждали еда и теплая постель, лечь в которую порой было сложнее, чем в ледяную воду войти.

Старшие на него поглядывали, шептались. Никак не могли принять, что стаю такой молодой волкодлак ведет. Лука с радостью переложил бы эту ношу на чужие плечи, да только кто ее примет добровольно? У стаи ведь обычаи есть, чтоб их черти взяли…

Лука ушел в лес, хотя совсем недавно мечтал только о том, чтобы никогда в него не возвращаться. Скрылся от чужих глаз, брел вперед, желая не то в одиночестве побыть, не то заблудиться так, чтоб не нашли.

Злился, конечно, но не на кого-то, а на Долю, что в узел скрутила его жизненный путь.

Он не мог говорить о своей слабости с кем-то из стаи, пытался выглядеть уверенным и серьезным, но в душе так и остался щенком, голодным до приключений, желающим весь мир посмотреть. Там, в катакомбах под Ясностаном, он мечтал о бескрайнем небе над головой и сладкой свободе, а вырвавшись, снова угодил в плен. Только теперь его мятущийся дух не клетка сдерживала, а чужие обычаи.

Чужие.

Родными волкодлаки ему не стали. Родство – это ведь не про кровь, не про сущность волкодлачью, а про пережитые вместе горести, про слабость, которую не стыдно показать другому, про спину, которую ты снова подставишь, даже если уже вонзали в нее нож.

Хмыкнув, Лука покачал головой.

Это ж надо, как его жизнь изменилась! А ведь прожил всего ничего – от зимы до зимы.

Выть хотелось от несправедливости. Почему, почему он должен оберегать чужих детей, чужих любимых, чужих стариков, чужие обычаи?!

Он сжал кулаки и уставился в раскинувшуюся перед ним заснеженную чащу.

«Никакой ты не ржавый меч, – прорычал звучный голос в его голове, – и пленить тебя никто права не имеет! Ты был рожден свободным для великих дел, как и все твои братья и сестры, позабывшие о своем предназначении!»

И Лука вдруг увидел, да так ясно, череду рождений и смертей, и звездную пыль, и сражения.