Можно тебя навсегда

Виктор Семёнович – отец – значительно выше жены, с военной выправкой и цепким взглядом силовика. Слава, не похожий ни на отца, ни на мать, и его супруга Вероника, скользнувшая по Богдану заинтересованным взглядом.

На лицах всего семейства читался неприкрытый триумф. Женя жалась ближе к Богдану, он, поддерживая, обнял её за плечи и подтолкнул к столу с расставленным чайным сервизом и тортом в центре.

Ничего не значащая беседа, ведущая в никуда. В то, что топор войны зарыт, не поверил и Богдан. Семейство держало лицо перед посторонним человеком, откровенно испепеляя непутёвую дочь взглядом.

– Простите, Богдан, – Галина Александровна елейно улыбнулась, впившись взглядом в гостя. – Вы местный?

– Как сказать, – спокойно ответил Богдан. – Родился и рос в Москве, живу в Хакасии.

– Что ж вы там забыли? – явно ища подвох, уточнил Виктор Семёнович.

– Коневодческое хозяйство, – усмехнулся Богдан, отвечая на прямой взгляд прямым. – Выращиваем рысаков, производим кумыс.

– А в Москве, что же?

– Небольшой ресторанный бизнес, – размыто ответил, чувствуя желание помыться от липкого взгляда Вероники. Танюша казалась элитной эскортницей рядом с этой мадемуазель.

– И чо, бабы лучше не нашёл, чем Женька? – откинулся на спинку стула Славик.

– Он просто мой квартирант! – вспыхнула Крош.

– Чего? Ох, ля, «ресторанный бизнес», «производство рысаков»! – передразнил брат.

– Ещё и сдаёт, – фыркнула Вероника. – Заполучила бабкину квартиру, теперь деньги гребёт!

– Надо было приезжать и помогать, – огрызнулась Женя.

– Тебя не спросили, – взвизгнула Вероника. – Ты и рожаешь только для того, чтобы малого прописать в квартире!

– Женя у тебя приёмная? – без экивоков рубанул Богдан отцу семейства. – Что за отношение?

– На какое отношение она рассчитывала, когда всю семью надула? Кому рожает, мне? Я помогать отказываюсь, квартира матери все долги списала на сто лет вперёд.

– Слушайте, она же ваша дочь, – Богдан уставился в недоумении на Виктора Семёновича.

Усманов Павел Петрович тоже не ангел, но представить, чтобы он открыто оскорблял Вику или Маришку, Богдан не мог, даже с учётом влияния последней любви всей жизни.

– Что бы ты сказал, если бы твоя дочь рожала от семейного? – отчеканил Виктор Семёнович.

– Моя дочь погибла в девятимесячном возрасте, – прошипел Богдан. – Я бы предпочёл, чтобы она родила в пятнадцать от племени туземцев, но была жива!

– Богдан… – пискнула Крош.

– Домой? – он нагнулся над крошечной, бледной, трусящейся как в лихорадке Женей.

– Д-да, – заикаясь, проблеяла она.

– Пойдём.

В машине Крош тряслась, борясь со слезами, пока Богдан смотрел в одну точку перед собой, собирая себя по кускам заново, заставляя лёгкие перекачивать воздух, а сердце – кровь.

– Прости, – разревелась Женя, не выдержала.