Может быть, он?

Нужны присмотр и забота. И у него есть я.

— А как же твоя работа?

— Ты думаешь, я могу сейчас думать о работе? О чём-то другом? Думаешь, для меня есть сейчас что-то другое? Важнее? Ценнее? Вся моя жизнь сейчас — вот этот писк, — показала я на стекло, за которым пищал монитор сердечного ритма Гарика. — Больше ничего. И угадай, какой цвет я буду ненавидеть, когда мы отсюда выйдем? — показала я на бирюзовую отделку стен.

От нескольких часов до нескольких дней — столько должно было уйти у Гарика на то, чтобы очнуться. Но уже пошла вторая неделя, а он не просыпался.

Первые дни я, почти не отрываясь, смотрела на монитор и невольно считала удары его сердца — ритмичное пиканье прибора, что невозможно было не считать.

Когда в палате проходили процедуры, стекло между нами закрывали шторой. Но и тогда я слушала этот ритмичный писк — он почти не менялся.

— Электромагнитные импульсы мозга в норме, — сказал врач, мне показалось озабоченно, день на третий. — Мозг жив, он работает. А знаете, вы можете с ним говорить, — сказал он с воодушевлением, словно это должно помочь. — Хорошо, если вы будете его касаться и что-нибудь рассказывать. Это важно.

Мы перенесли моё кресло в его палату.

Теперь я даже спала на его ногах. На одной, слушая, как бьётся сердце. Или на его руке. Или рядом, держа его руку в своей.

Я не знала, что ему рассказывать, поэтому просто вспоминала всё, что помнила.

Про их школьные проделки с Вадимом.

Как однажды они притащили из леса целую охапку земляники. А в следующий раз — полоза. И это они думали, что змея — безобидный полоз, бесстрашно доставали его из банки, мечтали устроить ему террариум, спорили, как будут ловить для него мышей, чтобы кормить. А потом с работы вернулся отец и сказал, что это ядовитый щитомордник.

— Ты чуть в обморок не рухнул от страха — он в тот момент был у тебя в руках. И Вадик один понёс возвращать змею в лес, — погладила я его руку против роста волос. И клянусь, она покрылась мурашками.

Потом прилетели его родители.

Не знаю, слышал ли Гарик, как они ругались. Однажды Гарик пошутил, что они даже на одном континенте не могут находиться вместе, поэтому его мама вышла замуж за американца, а папа основал офис в Швейцарии. И не знаю, как он отнёсся к тому, что я их выставила, но я их выставила — в коридор, чтобы ругались там.

В то время, когда они не ругались, отец постоянно висел на телефоне, или сидел в холле с ноутбуком, а мама рассказывала истории о том, что земля в Атланте действительно красная и всё сажают в насыпных грядках. Но настоящее бедствие олени — они приходят и всё сжирают: цветы, кусты, овощи. А про Скарлетт O’Харру там никто не знает.

Мне казалось, что я всё это уже слышала. Мне казалось, что пока они здесь, он ни за что не очнётся. И даже если очнётся, сделает вид, что нет.