Эпоха мёртвых. Москва

А когда попробовали через триплекс приблизиться, атаковала сразу, стёкла не распознала.

— Здесь откормили?

— Здесь. Обоих, и крысана, и псину.

— И сколько живых крыс скормили?

— Мм… — Бугаев заметно задумался. — У Иваныча спросишь, они скармливали. Но много, несколько десятков, как мне кажется."

"Ну, это ещё ничего. Несколько десятков себе подобных мало какой морф в природе найдёт, так что появление этого создания имеет смысл скорее академический, нежели практический.

— А псине?

— Меньше, — уверенно заявил он. — Три-четыре штуки, никак не больше. Да и то скрепя сердце, собаки теперь, сам знаешь, в большой цене стали. Еле отловили этих кабыздохов.

— Верно, слышал, — кивнул я. — Любую нежить издалека чуют. Но коты ведь тоже, так?

— Так-то оно так, да вот неувязочка — кот ещё должен быть в настроении тебе об этом сообщить, — усмехнулся он. — У меня самого два полосатых, дочка подобрала, так что изучил. А собака — что? Учуяла и давай гавкать — простая душа. Ну что, насмотрелись? Пошли к Иванычу?

— Век бы их не видеть, — зябко передёрнула плечами Татьяна. — Пойдёмте отсюда, ну их в задницу, морфов этих.

Заперев ворота, мы направились через дворик, в двухэтажный кирпичный корпус, в каких обычно располагались штабы полков. Правда, в этом, как показал Бугаев, был ещё и огромный, местами даже двухэтажный, подвал, из которого вытащили ставшие ненужными тренажёры, а вместо них устроили лабораторию, тщательно помещения изолировав. В общем, получилось всё, как у нас в фармкоровском НИИ.

Скуратович встретил нас в своём кабинете, сразу взялся поить чаем с печеньем, от чего мы отказываться не стали. Я долго не мялся и сам задал свой главный вопрос:

— У мертвяков разложение останавливается?

— Безусловно, — ответил тот. — Вас же интересует, развалятся они сами или нет? Верно?

— Именно так.

— Не развалятся, — покачал он головой. — Это новая форма жизни, хоть и неспособная к самовоспроизводству.

— А так бывает? — спросила Татьяна. — Любая форма должна воспроизводиться.

— Если она не бессмертна, как эта, — усмехнулся учёный. — С поправкой на умение прекращать любую жизнедеятельность по собственному желанию, такая тварь может жить века. А способность обращать в свой аналог существа другого вида с успехом заменяет воспроизводство.

— А вонь тогда откуда? — снова спросила Татьяна. — Разве не от разложения? От них прёт так, что дышать невозможно.

— Сами по себе «ветераны» и «живчики» пахнут слабо, больше ацетоном, — пояснил собеседник. — Запах или впитан одеждой с того момента, пока шло разложение, либо набирается от других мертвяков, они же всегда группами. Сами знаете, что по въедливости с мертвечиной мало какая вонь сравнится. Ну а привычки мыться у них нет, так что сами понимаете.