Московский полет

Когда женщина уходит, ее нельзя останавливать.

А в час ночи раздался телефонный звонок. «Я звоню с Арбата, из «Метелицы», я жутко пьяная! Ты можешь за мной приехать?»

Конечно, я приехал за ней – вот сюда, в «Метелицу». Здесь – чуть не с дракой – я отлепил от нее каких-то азербайджанцев, спекулянтов цветами, а потом отвез ее на такси – нет, не к себе. А на Вторую Кабельную улицу, к ее маме…

Да, в те годы Арбат был московским сочетанием Бродвея и Сорок второй улицы. А сегодня, я читал, это Гайд-парк и Гринвич-Вилледж.

И вот я сворачиваю на Старый Арбат и жадно ищу приметы перемен. Ведь именно про это торжество горбачевской гласности я должен написать в «Токио ридерз дайджест». Про этих художников, которые сидят по обе стороны улицы возле своих картин в стиле русского лубка – сидят так же, как их итальянские коллеги на пьяцца Навона, рисуют прохожих или продают свои работы туристам-иностранцам. Про поэтов, которые наклеили свои стихи на забор возле ресторана «Прага» – вы можете купить у автора за двадцать копеек за страницу, – такая свобода от цензуры нам и не снилась раньше! Про уличных музыкантов, которые гремят гитарами и поют что-то громогласное и усиленное самодельными динамиками. И про густую толпу, которая движется в обе стороны Арбата, завихряясь вокруг музыкантов, ораторов и поэтов…

Но, Боже мой, Боже, разве это пьяцца Навона? Десять лет назад я, нищий эмигрант, угнетенный безденежьем и незнанием всех до единого западных языков, попал в Риме на пьяцца Навона. То был год, когда по Италии, заклеенной красными плакатами с серпами и молотами, катились волны коммунистических демонстраций, и нас, новоприбывших русских эмигрантов, особенно шокировала гигантская демонстрация римских медсестер, которые шли по виа Венето с красными знаменами и транспарантом:

«МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ НАМ ДАВАЛИ МЯСО ДВА РАЗА В ДЕНЬ, КАК МЕДСЕСТРАМ В СССР».

И хотя мы как раз только что вырвались из этого мясного «рая», никто не хотел нас слушать. Даже водители римских автобусов (все до единого коммунисты, конечно) презрительно кричали нам по-итальянски, что мы – предатели мирового пролетариата и клевещем на советскую жизнь.

Там, в Риме, я с ужасом увидел, что Западная Европа сама ложится в постель к московскому медведю, и жуткое ощущение бессилия и отчаяния гнало меня по римским улицам с утра до ночи, как еврейского отца, который сходит с ума от мысли, что его единственная дочь влюбилась в гестаповца.

Именно в таком подавленном настроении я как-то вечером забрел на пьяцца Навона. И впервые в жизни увидел то, что называется праздником жизни.