Захват Московии

Романовыми их стали называть из-за того, что они были в родстве с Анастасией Романовной, женой Грозного… Первый, Михайло Романов, плакал в Ипатьевском монастыре перед коронацией, отчаянно не хотел идти царём, и последний, Николай с семьей, через 300 лет тоже плакал в Ипатьевском доме перед расстрелом… — Я не верил, но старик, еще раз подтвердив: — Да-да, именно так, такой рок, Ипатьевский, — со скрипом встал и с чашкой в руке направился к окну, где стоят мерзлотный гриб; несгибучими руками поднял банку (отчего гриб противно шевельнулся), налил в чашку, выпил: — Ой, хорошо! Освежает! Хотите попробовать?

Это было последнее, что я хотел бы сделать в жизни, но он может подумать, что я, немец, трус?.. Нет, я не трусец, как дядя Пауль!..

— Давайте! — И подал ему свою чашку, где раньше был чай.

Он налил. Я взял и, прикрыв глаза, надпил. Было кисленько, как лимонад. Но тут я нечаянно приоткрыл один глаз, который против воли дал мне заметить, как отвратительно колыхнулся в банке своим мёртвым скользким боком этот белый бугорчатый эмбрион… И внутри тоже всё закачалось, пошло выходить наружу…

Я побежал в коридор. Коридор побежал на меня. Дверь не желала пропускать к унитазу, ручка двери кусала пальцы, и я не удержал до раковиныхлынувшей рвоты… Отдышавшись, сел на край ванны, но в себя прийти не мог. Тянуло лечь, сейчас же лечь и навсегда закрыть глаза… Я заполз в ванну, в пустое холодное железо, но оно было сейчас таким приятным… тянуло прижаться щекой к его шершавой шкуре-шкире, замереть, завернуться в морозный металл, завертеться вместе с ним…

…Обрывки мыслей начали шарить в непроницаемой пустоте, а откуда-то доносились щелчки тряпки и добрый голос говорил:

— Ничего, с кем не бывает… бужулушка пурынит… Сейчас вытрем… Это всё от перешотки… Клутно пришуробило…

5. 24 сентября 2009 г.

Обед. Предложение полковника

Когда я открыл глаза, было уже светло. Я лежал на постели в своем номере, голый, что обнаружилось, когда я по дороге в ванную увидел себя в зеркале. Вид меня удручил… Вчера помнилось плохо… Я был у Самуиловича… Там Вагнер играл, Паша в растянутых штанузах заходил, такой хмурёный… хмурёнок, потом… Ацтеки… Людоеды… Почему я голый?.. Обычно в трусах и майке… Вода из-под крана тоже была палёная, кислая, но не пить нельзя…

В комнате я начал осматриваться. Вторая постель смята, одеяла откинуто, будто кто-то только что встал… В ней кто-то явно лежал!.. Это было уже совсем непонятно и даже жутко.

Я начал искать по комнате вещи. Бумажник на месте, но там, кроме моей медицинской карточки (о которой Хорстович говорил, что её можно и не брать, пользы от неё в Москве нет), ничего нет. Билет? На месте, в кармане пиджака в шкафу. Всё остальное — в милиции.

Я сел на стул. Опаньки! Здравствуй, жаба, новый ход!..