Морские гезы

Сестрам де Бетизи достался один комплект красавицы на двоих. Тело отошло старшей. Поэтому, наверное, Женевьева стояла у кровати, куда не падал свет из окна. Я хотел было извиниться и выйти, но почувствовал, что неслучайно застал ее, по меркам этой эпохи, раздетой. Она не сопротивлялась, не изображала жертву, молча подчинялась мне. В ее бездействии была уверенность человека, который знает, что и зачем не делает. Раскрывалась сначала медленно, не доверяя мне, а потом распробовала и пошла за мной смело и все быстрее. Была в ней ненасытность в наслаждении, что не вязалось с тонким, хрупким телом. Мы расстались с ней минут за десять до возвращения Яна и Моник. Уже минут через десять после их прихода, стало слышно, как Женевьева отрабатывает с мужем приобретенное со мной умение наслаждаться.

Моник сразу догадалась, кто был виновником таких перемен. Если до этого она недолюбливала невестку, то теперь ненавидела, причем тихо, не проявляя открыто эмоции. Обычно так ведут себя перед нанесением смертельного удара. Женевьева это поняла. При встрече дамы очень мило улыбались друг другу.

Был и положительный момент. Теперь Ян стал постоянно забывать о сестре. Как и положено мужу, он единственный на постоялом дворе, а может, и во всем Сэндвиче, не подозревал об изменах жены. Весь мир для него уменьшился до размеров хрупкого тела Женевьевы. Моник пришлось перераспределить на меня и дочь любовь и ласку, которые раньше тратила на брата. Большая часть досталась дочери, но кое-что перепало и мне."

"Месяца через полтора после Рождества я проснулся из-за кошмара. Обычно я помню, что снится. Не всё, кончено, а самые яркие эпизоды и сюжет, который всегда страдал полным отсутствием логики, последовательности. На этот раз не мог вспомнить ничего, кроме чувства смертельной опасности, так и не исчезнувшего вместе с неприятным сном. Затем понял, что эмоцию эту генерирует лежавшая рядом Моник. Она тоже не спала.

— Всех убьешь или Яна пожалеешь? — спокойным тоном спросил я.

Моник вздрогнула испуганно, будто заговорил покойник, хотя, уверен, знала, что я проснулся. Видать, я правильно угадал ее желания.

— Мы можем расстаться, если ты хочешь, — произнесла жена виноватым тоном, будто обвинил ее в супружеской измене, а не в чем-то более страшном. — Я уеду к маме в Роттердам.

Впрочем, убийство мужа — предел супружеской измены.

— Я не собираюсь с тобой расставаться. С чего ты взяла?! — удивился я.

Она не ответила. Может быть, обвинив меня в связи с Женевьевой, она сделала бы эту связь легальной, что ли. Ведь пока что все на уровне догадок. Как ни странно, мы с любовницей ни разу не попались, хотя порой вели себя очень неосмотрительно.

— Когда ты выходила за меня замуж, ты ведь знала о моих отношениях с твоей матерью.