Море Осколков

Наконец, Бейл в жаркой битве вошел в Последнюю дверь, как и положено герою, и песня кончилась, как и положено песням, и в честь певца пронесся новый круг стука и топота.

— У кого еще есть песня? — выкрикнул кто-то.

И к удивлению всех и даже его собственному, вышло так, что песня нашлась у Ярви. Это была колыбельная, которую по ночам напевала мать, когда он, еще маленький, боялся спать в темноте. Он сам не знал, почему ему взбрела на ум именно эта песня, но его голос взлетел высоко и свободно, а потом устремился прочь от зловонного корабля, вдаль, к тем вещам, которые все эти люди давным-давно позабыли. Джойд сидел, раскрыв рот, и Ральф таращился во все глаза, и Ярви казалось, что он еще никогда не пел и вполовину так хорошо, как сейчас, сидя беспомощно на цепи, на этой гнилой посудине.

Когда он закончил, опустилась тишина. Лишь еле-еле поскрипывала обшивка, когда под кораблем проплывали неспешные волны, шуршал снастями ветер и вдали курлыкали чайки.

— Давай еще одну, — произнес кто-то.

И Ярви спел им еще одну, а потом еще, и еще одну после. Он пел о потерянной любви и любви обретенной, о высоких подвигах и низком предательстве. Балладу о Фроки, таком хладнокровном и невозмутимом, что уснул прямо посреди сражения. Напев об Ашенлир, такой остроглазой, что могла сосчитать все песчинки на морском берегу. Он пел о Хоральде Путешествующем Далеко, том, кто побил в корабельной гонке черкнокожего короля Дайбы и под конец заплыл так далеко, что упал с края света. Он пел об Ангульфе Копыто, Молоте Ванстера и никому не сказал, что тот был его прадедом.

Каждый раз, как он заканчивал петь, его просили еще — до тех пор, пока Отче Месяц не взошел над холмами и не истаял в ночи последний отзвук сказания о Берреге, о том, кто своей смертью положил начало служителям и защитил мир от колдовства.

— Прямо птичка с одним крылышком. — Ярви обернулся. Сверху вниз на него смотрела Шадикширрам, поправляя заколки в клубке волос. — Мило поет, а, Тригг?

Надсмотрщик сморкнулся и вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Ничего подобного в жизни не слыхал. — Он так расчувствовался — аж задохся.

Мудрые терпеливо ждут своего часа, любила повторять мать Гундринг, но ни за что его не упустят. Поэтому Ярви поклонился и заговорил с Шадикширрам на ее родном наречии. Знал он его далеко не в совершенстве, но хороший служитель к любому сумеет обратиться как подобает.

— Большая честь, — сладкозвучно начал он, думая о том, как бы подсунуть ей в вино корень черного языка, — спеть для такой знаменитой предводительницы.

— Ты что — мешок с сюрпризами? — И швырнула ему почти пустую, недопитую бутыль, а потом пошла прочь, напевая настолько фальшиво, что Ярви едва узнал балладу о Фроки.