Музыкальная шкатулка Анны Монс

Существовала ли она вообще? И Луиза Арнольдовна, словно догадавшись о мыслях Игната, повторила их вслух:

– Я даже сомневаюсь, существовала ли она. Понимаете, такая… неординарная вещь появляется вдруг, фактически из ниоткуда. Оленька прежде не упоминала о шкатулке, даже когда пыталась защитить супруга… тогда еще – супруга. Она говорила, какой он добрый, ласковый, понимающий, талантливый. Что он вот-вот диссертацию защитит. Что на работе его ценят безумно, что… тысячу аргументов приводила, но ни слова о шкатулке, которая, как выяснилось, была семейной реликвией.

Действительно, престранное обстоятельство.

– И меня вдруг обвиняют в похищении этой самой реликвии, – Луиза Арнольдовна вздохнула. – Зачем? Денег у меня более чем достаточно. Я не коллекционер-фанатик. И не стремлюсь позолотить свои родовые корни. Меня устраивает собственное пролетарское происхождение, а все эти… игрища вокруг истории кажутся мне смешными."

"Но Перевертень был уверен, что шкатулка осталась у Оленьки.

Вернее, о чем именно думал Перевертень, узнать не получится уже. По словам Светланы, отец ее был бессребреником и личностью, к жизни не приспособленной. А вот Луиза Арнольдовна утверждает совсем иное…

И кому верить?

Или – обеим?

Игнату случалось встречать в жизни людей, которые имели несколько лиц. Но вновь все упирается в шкатулку.

– Если вдруг надумаете навестить нас, буду рада, – Луиза Арнольдовна протянула ему визитку. – Только, умоляю, смените портного. Ваша манера одеваться… отвратительна!"

"Эта женщина влекла к себе Петра. Анна отличалась не только от смиренной, тихой Евдокии, которая жила, казалось бы, одним желанием – угодить мужу, – но и от всех прочих женщин, с которыми Петра сводила судьба. И он, зная за собой беспокойство, неспособность испытывать сколь бы то ни было продолжительную приязнь, ждал, когда утихнет это новое болезненное чувство в груди. – Завел себе немку… – привычно ворчала матушка, качая головой.

Пожалуй, сейчас она, как никогда прежде, походила на престарелую медведиху, оправдывая данное ей в народе прозвище. И седина в волосах, которые нет-нет да и выбивались из-под черного платка, печалила Петра так же, как и внезапные приступы слабости, все чаще одолевавшие Наталью Кирилловну.

Она же, упрямая от рождения, не желала и слышать про докторов. Иноземцы, мол, что от них хорошего? А травяные отвары, которые подавали ей от сердечной слабости, не особо-то помогали.

– Живешь беззаконно… людей бы постыдился! Жену вон позабыл. А она тебе сына родила. Съездил бы, проведал, порадовал ее…

Наталья Кирилловна зудела привычно, но не зло.

– А то все на Кукуе и на Кукуе… – Она вдруг обожгла Петра взглядом черных глаз.