Музыкальная шкатулка Анны Монс

Главное, что в его глазах это была самая ценная вещь, которой Перевертень обладал. А Ольга шкатулку приняла и обещала хранить. И это как… как обручение? Или согласие? Не знаю.

– Но потом шкатулка исчезла?

– Да.

Он начал понимать.

– Исчезла – до свадьбы. И тот, кто взял шкатулку, гнался не за деньгами. Он хотел расстроить свадьбу. – Ксюша чувствовала, что от нее ускользает нечто важное…

– Ненадежный способ. – Игнат постучал в дверь. – Есть гораздо более эффективные…

– Тогда почему?

– Выясним.

Дверь им открывать не спешили, но Игнат нажал на ручку, и та поддалась.

Почему-то Ксюша подумала, что это неспроста. Игнат вошел в комнату первым – и сразу вышел.

– Спустись вниз. И жди.

А сам, достав телефон, полицию вызвал…"

"Игнат с первого взгляда понял, что Светлана мертва. Она лежала на полу, подогнув одну ногу и вытянув другую, в рваном чулке. Руки ее были скрючены, спрятаны под тело, шея вывернута. Мертвые глаза смотрели с удивлением, словно Света до сих пор не могла поверить, что случившееся произошло, и именно с ней. Плохо.

Второй труп. И тот, кто идет по следу шкатулки, останавливаться не собирается. Игнат вышел и прикрыл дверь, рыжую отправил вниз, хотел вообще сказать, чтобы она домой ехала, но передумал: пусть уж на глазах будет, а то мало ли…

Полиция прибыла быстро, и «Скорая» тоже. Констатировали смерть.

Конечно, медицинское заключение будет сделано позже, но… да, с довольно высокой долей уверенности можно сказать, что нож в груди – достаточно явная и веская причина.

Игната допросили.

И Ксюшу.

И прочих соседей, включая старушку с вязаньем, которая вдруг стала глухой, слепой и полубезумной. Она громко что-то говорила, путаясь в словах, отмахивалась и то и дело повторяла, что ничего не слышала. Вообще, никто здесь, несмотря на тонкие перегородки, ничего не слышал.

Когда полиция убралась, Игнат к старушке подошел, открыл бумажник, вытащил тысячную купюру и спросил:

– Кто еще приходил к Светлане?

– Ась? – Старушка на купюру покосилась, но из образа полубезумной не вышла.

– Я не из полиции, мне просто надо знать. Ответите, дам еще столько же.

– Идем, – подобрав вязанье, которое, как подозревал Игнат, являлось частью образа, старуха бодро заковыляла по коридору. Жила она в крохотной комнатушке, вовсе лишенной окон, в компании столь же древней, частично пооблезшей кошки, которая к появлению гостей отнеслась с полнейшим равнодушием.

Хвост – и тот у нее не шелохнулся.

– Садись, – велела старушка совсем иным тоном. – И ты тоже, девка. Нечего в дверях маяться.

Ксюша послушно присела на старенький табурет, клеенкой обтянутый. В комнате было чисто, лишь на старом пледе виднелись клочья кошачьей шерсти.

– Издохнет скоро, – старуха села на топчан. – И я следом.