Музыкальная шкатулка Анны Монс

Ведь не верили… свои, близкие, и те сомневались, что удастся его затея, помнили минувший год и позор превеликий, грохот пушек турецких, дым, стлавшийся по-над полем, отравляя дыхание, страх людской, солдат, упавших на землю, зажимавших уши, страшившихся сделать хоть шаг…

Тогда, глядя, как гибнет его войско, Петр испытал не гнев, но растерянность: как возможно подобное? Ведь воевали, всегда воевали, а тут…

…Гниль подточила великую Россию, изнутри ее разъела, как разъедает, бывало, могучие деревья, вычищая самую середку и оставляя лишь тонкий слой коры. И стоит дерево, качается, будто цельное оно, но ветер подует – и с треском ствол падет, в щепу рассыпаясь.

Так и его страна: помнит еще о былом величии, о том, что грозны были войска и неприступны рубежи, памятью сугубо существует, не замечая, насколько слаба становится. Но сколько бы бояре ни надували щеки, как бы страстно ни твердили, что все идет по заветам отцовским, а то и дедовым – и, значит, единственно верным путем, – Петр сам теперь узрел – лгут! Ему ли, сами ли себе, но… сколько пройдет времени, прежде чем чужаки, на рубежах стоящие, узреют сию внутреннюю слабость великой некогда державы? И что тогда?

Ринутся стаей, норовя ухватить кусок побольше, послаще… а войско славное, стрелецкое, сломается при первом же ударе.

Менять надобно.

Все менять, не только войско.

И Петр, уже осознавший необходимость этих перемен, но страшившийся тронуть великую махину державы, вдруг понял: нельзя и далее медлить. Оттого и в шепот Лефорта, верного соратника, стал вслушиваться. Уехать? Пройтись Великим Посольством по чужим землям? Воочию узреть тамошний уклад и, буде он разумен, перенять?

Бояре взвоют песьим хором, узнав о подобной задумке. А она чем дальше, тем более удачной казалась. Надобно ехать, надобно смотреть, примечать все полезное, с тем чтобы перекроить наново сонную Россию.

И не одному-то делать это надобно, не одному… собственные мысли были тяжелы и суматошны, не хватало им того спокойствия, которое приходило к нему в доме Анны. И Петр улыбнулся: скоро уже.

Соскучился?

Да не сказать, чтобы сильно. Баба – она баба и есть, хоть наша, хоть немка. Все бы им жалиться да плакаться, хотя следовало признать, что Анна не так уж часто баловала Петра письмами, и в них была она суха, деловита. Подарки, правда, присылала… так и он, когда вспоминал, отвечал ей.

Но теперь, когда остался позади покоренный Азов – как бы удержать еще капризную крепость, – Петр вновь вспомнил о той, что прежде занимала его мысли.

Как она там?

Стала ли краше? Или, напротив, подурнела? Вдруг нет боле той Анны, которую он помнил?

Нет, была. Осталась.

Вышла встречать его в роскошном наряде, что оголил ее сдобные белые плечи и грудь мягкую.