Наваждение Монгола

Почему ее слова вызывают нестерпимую боль?

А в душе поднимается черное чувство, колет иголками, и я понимаю, что ревную. Хорошо знаю это чувство.

Еще ребенком, когда моя жизнь перевернулась с приходом в наш дом мачехи и ее дочери, я начала ревновать по-детски отчаянно.

Я ревновала отца к Настасье, своей сводной сестре, потому что ей он улыбался, ее за хорошие отметки хвалил, даже помню, как в сердцах закатила истерику, отказавшись фотографироваться для семейного альбома только потому, что фотограф посадил на колени к отцу Настасью, а не меня.

Чувство, которое вызывает упоминание любви Монгола… оно другое, темное и болезненное, распространяющееся по венам диким огнем, который концентрируется на кончиках моих пальцев.

Рения отворачивается и смотрит куда-то в сторону, не замечая, как сцепляю пальцы в замок и прикусываю губу. Она в своих мыслях, которыми делится.

– Сложная у него судьба. Тургун с самых пеленок воевал за свою жизнь…

– Вы его давно знаете, да?

– Я его мать еще знала. Связалась она не с тем человеком и забеременела. Ее на улицу выкинули. Тоже первая любовь… Я тогда что только ни делала. Как ни убеждала Кару, что девушка честь блюсти должна. Не по нашим традициям это – с мужчиной ложиться, а она, дуреха, полюбила. На беду свою. Ждала, что ее замуж возьмут, а потом…

Понимаю, что затем ничего хорошего не было, но все равно вопрос слетает с губ:

– Что с ней случилось?

– Она обесчещенная, лишенная всего оказалась на улице, да еще и беременная. Плохое питание, скитание по каморкам, все на здоровье оставило след. Ребенок родился хилым, говорили, что не выживет. Только я к ней в больницу пришла, помогала чем могла. В тайне, конечно. Если бы моя семья узнала, могли так же отвергнуть.

Рения тянет руку в карман и достает платок. Вытирает нос, словно опять переживая былое, у меня же сердце сжимается.

– Помню, как пришла к ней, а она рядом с кювезом сидит, бледная, с синяками под глазами, отрывает остекленевший пустой взгляд от младенца, обвитого трубками, и мне в глаза смотрит. Я запомнила этот ее взгляд. Так безнадежность выглядит.

Рения теребит черную юбку, смуглые пальцы сжимают ткань.

– Подлетела к ней тогда в ожидании худших новостей и сжала ее руку, а Кара будто сквозь меня смотрит и по щекам слезы текут.

– Врачи говорят, мой сын умрет. Не выживет. Слишком слаб.

И такая боль в ее голосе слышна была, что я замолчала.

Все слова выветрились.

– Всевышний поможет, откроет дверь… – лепетала бессвязно, а она сжимала мою руку и в черных глазах огонь ее тогда вспыхнул. Словно жизнь возвращаться начала, желание бороться проснулось, и я до сих пор помню ее слова:

– Знаешь, как я назову своего сына, Рения?

Улыбнулась дрожащими губами, а я головой покачала, понимая ее отчаяние и не зная ответ.