Молчи обо мне

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Мне нужно за что-то ухватиться. За что-то внутри себя, за что-то не материальное, что-то из того прошлого, в котором у меня все было хорошо еще вчера вечером. Я, как досужая полевка, пытаюсь перешерстить стог сена в поисках хотя бы одного полного колоска. Но что делать, если все они похожи на полные, но стоит попробовать — есть только пустота внутри тонких высохших стенок?

— Эй, ты меня вообще слышала? — Тася начинает выразительно щелкать пальцами у меня перед носом, и я медленно, но возвращусь в реальность. — Поздравляю, сестренка, у тебя прекрасные ветвистые рога. Пора сбрасывать.

Для Таси это все просто еще одно свидетельство ее правоты, и она, дурачась, делает вид, что хватает меня за невидимые наросты на голову, с громким «чпок!» отрывает их и выбрасывает в сторону. Потом, довольная собой, отряхивает ладони и крепко, до боли в суставе, сжимает пальцы у меня на колене.

— Не благодари. Для крикливой личинки можно подыскать и более походящий биоматериал. Но, пожалуйста, хоть на этот раз послушай свою старую зануду-сестру: не пускай носителя дальше койки. Мужика нужно заводить не раньше тридцати пяти, поверь моему опыту. Только тогда ты будешь точно знать, что тебе нужно, кто тебе нужен и отрастишь такое крепкое чувство пофигизма, что всех напортачивших кандидатов будешь на хрен гнать из своей жизни. Потому что только этого и стоят все окозлевшие самцы.

Я медленно разжимаю ее хватку, поднимаюсь и отхожу в сторону. А потом еще дальше, чтобы между нами было метров пять. Только теперь получится сделать что-то отдаленное похожее на вдох, и от притока кислорода в голове раздается пронзительный писк.

— Всему этому есть разумное объяснение, — говорю я на удивление холодным голосом.

Тася приставляет ладонь к уху, жестом просит повторить, но я не даю увлечь себя в этот театр самолюбования.

— Тась, я люблю тебя, очень, правда. Но заканчивай смотреть «Доктора Хауса».

Она вскидывает руки, поднимается и снова сокращает расстояние между нами. Я отступаю, но в конечном итоге оказываюсь зажата в углу и знаю, прежде, чем сестра уйдет, мне придется выслушать финальный аккорд ее наставлений.

— Можешь заниматься самообманом, Женька. Многие находят в нем спасение, потому что у них нет стержня, и они слишком сильно вязнут в мужике, почему-то думая, что вот этот — последний, и на нем свет клином сошелся. И такие, как твой Темочка, просто перемалывают их со всеми потрохами, а потом выплевывают и размазывают по стенке тонким прозрачным слоем. После такого женщина уже не способна быть Женщиной, сестренка. — Она вздыхает, заправляет мне за ухо всегда непослушную прядь и говорит уже чуть мягче, словно вдруг вспоминает, что мы — одной крови. — Женька, я не буду тебя тормозить.