Молчание сфинкса

Готов поверить во что угодно — в дикое суеверие, в сплетни прислуги, в корысть, алчность, только не в любовь… Я так разочарована. Мне хочется плакать…""

Катя поднесла раскрытый дневник к лицу. Казалось, его страницы все еще хранили горький аромат лета 1913 года, когда шестнадцатилетняя Милочка Салтыкова разочаровалась во всем, в том числе и в любви…

Глава 27

НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

— Ты еще откуда такой? — услышал Сергей Мещерский, когда в первом часу ночи наконец-то переступил порог собственной квартиры. Когда у вас дома вот уже вторую ночь подряд кое-кто ищет спасения от семейных драм и топит свое больное самолюбие на дне стакана, таким вопросам удивляться не приходится.

— Вадик, ты давно тут? — вяло спросил Мещерский.

— Я-то давно, а ты-то, ты-то где шляешься? — Вадим Кравченко (видела бы его, «драгоценного», сейчас Катя, вот прослезилась бы!) грозно и печально сверлил взглядом друга детства. — Я-то здесь, у вас, а вас все нет и нет. И днем нет, и ночью. И жена меня игнорирует, и товарищ мой совсем меня забросил. Как же все это понимать-то, а? Вы что, опять туда вместе с ней таскались?

— Вадик, оставь ты все это, ради бога, прекрати, — Мещерский со стоном повалился в кресло. Сидел, нахохлившись, в промокшей куртке, в грязных ботинках. — Тут такие дела, у меня голова кругом, а тебе все шутки.

— Это мне шутки?!

— Да подожди, не ори, — Мещерский, отмахнулся. Посидел, помолчал обиженно, потом не выдержал и начал рассказывать другу детства все, что довелось ему увидеть и пережить в Лесном. — А ты еще спрашиваешь, откуда я, — закончил он с тоской. — Оттуда. Это, может, такая драма ужасная, такая трагедия для меня, а ты… В общем, заруби себе на носу: со мной можешь что угодно вытворять, а Катю сейчас дергать не смей. Ей не до тебя. То есть я хотел сказать, ни до кого сейчас, она должна быть спокойна душой, чтобы… Одним словом эти убийства — они уже просто всех достали, с ними надо что-то делать, кончать надо с ними. А просто так, дуриком ничего не закончишь. Тут думать надо, много думать! И мозги иметь светлые, разной, ерундой не закомпостированные. А я… я что-то растерялся совсем в этой неразберихе. Мне и Салтыкова Ромку жалко, и за Лыковых сердце болит. И теток этих бедных жаль. Ведь какое это убийство, Вадик, ужас! Если бы ты только видел этот труп в грязи. Я ведь думал, что это… Аня, честное слово, насмерть перепутался…"

"— Ладно, успокойся, чего ты? Выпей пятьдесят грамм. — Кравченко молнией слетал на кухню, принес бутылку из холодильника (в квартире Мещерского он ориентировался прекрасно и вел себя по-хозяйски. Все здесь было ему хорошо знакомо. Холостяцкая квартира Мещерского издавна была местом, где отдыхала душа и велись нескончаемые застольные беседы под пиво с креветками на самые разные житейские темы).