Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Андрей, не в силах стоять на ногах более отчего-то, опустился на канапе, усмехнулся.

— Прошу прощения, — в дверях появился тот самый молодой лакей, и Андрей резко обернулся к нему. — Барышня Анна Михайловна приказала проводить вас в голубую гостиную. Следуйте за мной, прошу.

Андрей поднялся на ноги, но едва сделал пару шагов к дверям, как вернулся назад к решетке с розами, у которой снова на него взглянул испуганно лакей, явно недоумевая, отчего к нему подошел этот офицер.

— Отдай-ка мне это, милейший, — приказал Андрей. Лакей только крепче вдруг прижал к груди бутон розы на коротком стебле, вжал голову в плечи и чуть качнул ей отрицательно.

— Не могу никак, господин хороший, не могу! — а потом, заметив, как окаменели черты Андрея, как поджал тот губы недовольно, залепетал, оправдываясь. — Не могу никак отдать. Прошу простить меня! Барышня Анна Михайловна велела им принести! Сказали, обронили ненароком. Не могу отдать!"

"— Барышня просила забрать? — Андрей улыбнулся, потеплело в груди от услышанного. — Ну, тогда забирай его, не буду неволить.

А сам протянул руку к розам, что вились в изобилии по деревянной решетке, сорвал точно такой же бледно-розовый бутон, вдохнул дивный аромат цветка. А потом быстрыми движениями расстегнул чуть ворот, спрятал розу за мундир, аккуратно поместив его за полу.

— Ну, пошли, что ли, милейший, в гостиную голубую? — и сразу же резко. — О том, что видел, молчи! Ни слова, понял? Никому!

Лакей тут же закивал головой, как китайский болванчик, даже пытался перекреститься, да Андрей остановил его руку, чуть подтолкнул к двери, мол, давай, пошли уже. В голубой гостиной он недолго был один — спустя несколько минут спустилась Вера Александровна вместе с дочерью, передала ему письмо для своей старшей дочери в Москву, где та проживала с мужем ныне.

Прошло около десяти минут, пока Андрей не понял, что Анна не спустится, что она уже попрощалась с ним тогда, в оранжерее, и ждать ее появления нет смысла. Потому после короткого обмена любезностями и пожеланиями счастливого пути, он откланялся, вышел в вестибюль, где его уже ждал лакей с шинелью и треуголкой в руках. Уже разворачиваясь к двери, в шинели, Андрей повернулся к лакею и приложил к губам палец, напоминая, и тот снова закивал головой, стал креститься, шепча, что никогда и никому.

Расскажет. Непременно расскажет и непременно ей или ее горничной, улыбнулся Андрей, сбегая по ступенькам подъезда к саням, что уже ждали его. Усаживался в них, чувствуя на себе чей-то взгляд из окна, но посмотреть, откуда тот был — из хозяйских покоев или из окон голубой гостиной — себе не позволил.

Жаль, думал Андрей, пряча лицо в вороте шинели от снега из-под полозьев, пока ехали к станции. Безумно жаль, что так складывается.