Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

 — Уже составили списки гостей, а секретарь барина Андрея Павловича да компаньонка мадам его матери приглашения пишут. В доме говорили, что список тот трижды от сына к матери возвращался. Видать, и в том, кого видеть хотят на том бале у господ-то несогласие! А еще говорят…

Но Анна всякий раз делала предупреждающий знак своей горничной, прерывая ее. Слушать чужие толки не хотелось. Особенно ныне, когда так огорчалась невольно предстоящим гуляниям и собственной невозможности на тех присутствовать. Нет, решительно это было невозможно в ее положении! И страдала, вспоминая прежние гуляния майские: катания в колясках и обеды на травах зеленых лугов, подвижную лапту и тихий звон колокольчика при игре в жмурки, прохладную воду под ладонью, когда катались в лодках по Гжати или на пруду усадебном. А еще ее сердце всякий раз сжималось, когда она думала о многочисленных девицах, в самом разнообразном разноцветье летних нарядов и их прелести, которая по весне так кружила головы мужчинам.

Ее сердце разобьется, когда Андрей выберет себе нареченную. Сомнений в том не было. Анна просто не сможет тогда даже лица сохранить при этом известии, настолько слабой она вдруг чувствовала себя ныне. И дело было не только в хвори, так нежданно свалившейся на нее. Она стала вдруг такой слабой, потому что он был рядом. Разве прежде, еще год назад, когда сама принимала решения в доме и вела домашних твердой рукой, могла ли настолько растеряться при известии о пропаже Сашеньки, что не послала слуг на поиски, даже не расспросила Дениску, а тут же бросилась бегом через парк к усадебному дому?

А как замирало сердце в предвкушении того утреннего часа, когда Андрей проходит мимо флигеля с собаками в лес? Удивительно, Анна знала точно, когда он ступит на дорожку, и уже подходила к окну, чтобы взглянуть на него. И чувствовала странное чувство минутного наслаждения. Да-да, именно наслаждения. Она смотрела на его лицо, каждая черта которого ей была так знакома, на его фигуру, на руки, обтянутые кожей перчаток, на горделивую поступь по гравийной дорожке, ощущая некое томление в груди и наслаждение от того взгляда, которым Андрей окидывал флигель. И желание, чтобы этот момент длился как можно дольше, чтобы Андрей не так быстро скрывался из вида за раскидистыми ветвями сирени, которая росла вдоль дорожек у флигеля.

Как же жесток все-таки доктор Мантель, запретивший принимать визиты! Сущей мукой для Анны было видеть Андрея издали, слушать его голос порой за окном, когда он подходил на обратном пути поздороваться с мадам Элизой, прогуливающей внука, или чтобы справиться у слуг о здравии барышни.