Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

— Bien, tr`es bien

[421], - успокаивающим голосом говорил, соглашаясь с ней, Михаил Львович, но в глазах отца ясно видела Анна неверие. Как и в глазах остальных. Да, они говорили, как удачливо было Анне уйти и укрыться от преследователей, как хорошо, что не попалась им в руки и осталась цела, ведь все так волновались за нее. Но их глаза говорили иное. Нет-нет, да и мелькало в них сомнение и жалость к ней, на злость Анне, душившую ее изнутри.

Потому и уходила она чаще в кухню, когда не хотела быть в одиночестве. Там никто не смотрел на нее ни с подозрениями, ни с жалостью в глазах. Никто не сомневался в ней. Для дворовых она осталась прежней барышней, той самой Анной, которую они знали. Потому и уходила от разговоров, пряталась от домашних, как могла."

"Анна все же сняла шаль с плеч и набросила на голову, скрываясь от порывов ветра, неприятно холодившего уши и шею. А потом направилась по дорожке вдоль дома, обходя тот к крыльцу, чтобы пройтись по подъездной аллее немного вдаль и только затем вернуться в дом, где, скорее всего, уже подавали обед. Быть может, подняться к папеньке после прогулки и посидеть у его постели? Смотреть, как он спит — такой бледный, такой похудевший за последние недели.

Иван Фомич после рассказал Анне, что отец долго лежал в постели в тот вечер, закусив губу, пока громили его дом и гоняли с криками дворовых. Только, когда отходили от дома следующим утром, поднялся на ноги, слабый от болезни, и приказал принести ему пистолеты, которые хранил в потайном ящичке в гардеробной.

Ему повезло, как и графине, — их комнаты, уважая седины, французы не стали обыскивать, только попросили сдать самому ценное, что было. Комердин Михаила Львовича тут же по кивку хозяина отдал и запонки, и булавки для галстуков, и несколько брегетов, и даже тонкие шелковые рубахи по требованию одного из солдат. А Настасья, горничная графини, безропотно отдала небольшой саквояж с украшениями хозяйки по ее распоряжению.

— C'est trop peu!

[422]— недовольно сказал кирасир, но Марья Афанасьевна только плечами пожала, мол, все что есть. Французы смирились. Только разворошили девичьи покои, в поисках скудных украшений, перевернули вверх дном комнаты Анны, разбили бюро в ее будуаре, прошлись по парадным комнатам и залам.

Зато поляки, вернувшись в темноте ночи в усадебный дом, не церемонились так. Белый от злости Лозинский позволил своим людям забирать все, что глянется глазам, а что не глянется, то разбивать, как «наши мечты разбились ныне». Он приказал всем спуститься вниз, только для Шепелева сделал исключение, поднявшись после к тому в спальню лично.

Сначала он был сама любезность, а голос был тих и спокоен.