Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Цветы же носили служанки в покои, божившиеся, что это распоряжение Ивана Фомича. Да и Настасья видела, как дворецкий передавал вазу с цветами девкам. Знать, и тот под дудку барышни тайком от Шепелева прыгает! Но тот отдавал только вазы с цветами, никакого письма, Настасья зорко следила за тем. А нет письма, знать, и нет повода обвинять — мало ли отчего цветами комнаты барышни решили украсить. Спросить напрямую Ивана Фомича? Не графини-то дело, а ее холопов он предпочитал игнорировать, питая какую-то странную ревность к их присутствию в доме Шепелевых, особенно к графскому дворецкому, уже вставшему на ноги после ранения и наблюдающего за работами в усадьбе со стороны.

Обвинять же огульно графиня не стала — дело тонкое, не имея доказательств явных можно было только вреда нанести. Да и Анну ей было отчего-то жаль. Не понимает еще, в какие игры стала играть, не понимает… Но хитра, этого не отнять! Раз графиня до сих пор не может вывести ее на чистую воду. Или и нет ничего…? Ох, ты Боже мой, как же понять?! И Марья Афанасьевна злилась от собственного бессилия, от того, что оттолкнула от себя Анну своей холодностью после того вечера.

Но ведь и та вдруг стала сторониться графини, будто боялась ее отчего-то, не могла не отмечать Марья Афанасьевна. А чего Анне бояться от нее, если только не разоблачения…? И снова дурные мысли заползали в голову, а подозрения терзали душу. Ох, не простит Андрей, коли все так, как видится, качала головой графиня, думая о том перед сном. Как не сумел простить он. И тогда Марья Афанасьевна доставала из-под ткани сорочки медальон, который носила вместе с распятием, никогда не снимая, открывала крышку и долго смотрела на знакомые черты, гладила светлый локон."

"— Завтрева же! Завтрева же переговорю, — шептала она, планируя рассказать Анне о тех последствиях, что ждут девиц, чересчур забывающихся. Но наступал новый день, и приходили новые заботы — то мелкие, не особо значимые, а то и худые, тревожащие сердце, как, например, сожжение французами имения кого-то из знакомцев по уезду или очередной бой между неприятелем и теми, кто бил их из леса, все ближе и ближе к Милорадово. И Марья Афанасьевна откладывала разговор, понимая, что не сможет пока быть откровенной с Анной, не может открыть ей собственное прошлое, а значит, и душу. Злясь при том до безумия, когда видела снова и снова улана возле невесты ее племянника. И отчего Анна не прогонит того от себя? Effront'ee! 'Etourdie…!

[341]

А Анна совсем не замечала тревог Марьи Афанасьевны. Отплакав первые дни, когда рвалась от боли душа, а слезы не приносили ничего, кроме головной боли и першения в горле, Анна получила возможность погрузиться в свой придуманный мир, в котором не было душевной боли и тревог.