Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

 — Куда завезли, окаянные?

— Вечор же лило, аки из ведра, ваше сиятельство, — лакей, озабоченно хмурясь, оглядел и реку, и противоположный берег, и тот, что за спиной остался, на котором остановились другие экипажи из маленького поезда. — Залило вот брод-то…. вода вверх пошла.

— Мне нет дела до того! — резко ответила графиня. — Давай выезжать отсель и другой переход искать!

Но карета плотно увязла высокими колесами в иле, не желала двигаться, несмотря на все усилия стремянных по знаку барыни, полезших в воду, и на недовольство графини этой задержкой. Она даже колотила по спинам холопом тростью, если доставала до них, стоя в проеме дверцы, распахнув ту настежь. Только выдохлась сама в итоге да лошадей взволновала своими криками. Вернулась на свое место, когда уставшие холопы выбрались на берег и расселись на песке, чтобы отдышаться. Ее тут же принялась обмахивать веером Мария, подавала ей взвара ягодного, который взяли с собой для утоления жажды.

— Ироды окаянные! Дурни! Олухи! — горячилась графиня, а потом шикнула на лающих болонок, четко уловивших злость хозяйки, недовольно взглянула на Анну, что тихонько сидела в углу кареты, наблюдая за птахами на зарослях орешника на том берегу. — Вижу, вы нисколько не взволнованы этим происшествием? Может, ведаете, как выбраться нам из него, милая?

— Ежели вы желаете совета…, - начала Анна, и графиня оборвала ее своим резким: «Желала бы!». Потому пришлось продолжить. — Для начала нам бы стоило выйти на берег, полагаю. Вполне возможно, что тогда и вытянут из ила дормез столь малым числом.

Но этому замыслу не суждено было случиться так, как думала о том Анна. Не успела графиня кивнуть, соглашаясь с ее словами, как тишина летнего дня была нарушена криками и плеском воды, когда с противоположного берега в речку с размаха въехали стремянные, посланные барыней поглядеть.

— Барыня! Барыня! Хранцузы! — от этого крика все в дормезе переглянулись тревожно. Мария вжалась в стенку кареты, будто пытаясь слиться с ней, а Анна схватила графиню за руку, словно только та могла спасти ее. Зарыдали в голос стоявшие на берегу горничные, что-то крикнула мадам Элиза (как оказалось позднее, заметив, что Катиш упала в обморок от страха при этих словах).

— Хранцузы, барыня! — подъехал к окошку кареты один из стремянных. Рядом встал верный графине Григорий, вот уже двадцать три года сопровождающий свою хозяйку в поездках, готовый даже жизнь отдать ныне, если она прикажет. — Не счесть их, барыня!

— Сотня что ли? Аль меньше будет? — спросила Марья Афанасьевна, уже раздумывая, что следует делать ныне, вспылила, когда стремянной растерянно взглянул на нее, услышав вопрос.