Моя особенная девочка. Я тебя нашел

Папа кормит из ложечки, как было в детстве, когда я болела. Следит, чтобы выпила все таблетки. А потом я снова сплю вплоть до самого вечера.

Отцу удалось уговорить врачей и мне разрешили увидеть Макса, правда он снова спит. Мне объяснили, что пару дней его еще продержат в таком состоянии. Это ничего. Пусть спит. Он боролся и за себя, и за меня в том подвале, хотя не мог сдвинуться с места. Его вымотали боль, температура, холод и темнота. Я бы сама отправила его на недельку в сон, чтобы отдохнул и восстановился.

Меня тоже словно разом покинули все силы. Вот там они были, и я ходила, пыталась лечить Максима, ела, кормила его, а сейчас не могу. Меня хватает на то, чтобы сесть. Папа помогает устроиться в специальном кресле — каталке и везет к лифту.

На входе в отделение интенсивной терапии и правда лежит Гром. Увидев меня еще издалека, пес поднимается и приближается сам. Приветственно лижет меня в щеку, идет рядом до самых дверей, за которые его не пускают.

— Ты такой молодец, — глажу его по гладкой шерсти между ушей. — Голодный, наверное.

— Не переживай, его тут подкармливают. Он даже погулять с Олегом согласился. Быстро сделал свои дела и вернулся на место.

— А его совсем нельзя к Максу пустить? — поднимаю голову, чтобы посмотреть на отца.

— Малыш, сюда людям то не положено, кроме медиков. А это собака.

Папа толкает коляску в дверной проем, и мы погружаемся в тяжелую атмосферу этого отделения. Она давит мне на психику так сильно, что я, не выдержав, обнимаю себя руками за плечи. Папина ладонь проходится по волосам, он что-то говорит про психолога, но я уже не слышу. Мы повернули в один из боксов, где на высокой кровати лежит совершенно бледный Макс. Рядом с ним мама. Услышав нас, она оглядывается, улыбается мне блёклыми, синеватыми губами.

— Как ты, Анют? — спрашивает Ирина Дмитриевна.

— Пока не знаю, — признаюсь директору нашего лицея, не отрывая взгляда от спящего Максима. — Можно? — тяну руку. Очень хочется к нему прикоснуться.

— Конечно, — она кивает и отходит в сторону, чтобы папа смог подкатить меня ближе к кровати.

Я тут же сжимаю ладонь Авдеева, лежащую поверх одеяла. У него тоже капельница. И еще какие-то датчики. Я смотрю мимо них на его подрагивающие ресницы, на обметанные губы, которые целовали меня, напоминая, что мы еще живы. На осунувшееся лицо с заострившимися скулами. Поднимаю его тяжелую руку и целую в костяшки пальцев, наплевав на присутствие родителей. Какая теперь разница, кто что подумает? Я же не могу жить без этого человека. Мне каждую секунду без него плохо.

Сделав судорожный, свистящий в легких, вдох, оглядываюсь на его маму и своего отца. Мои губы сами расползаются в улыбке.