Моя новая маска

Капризничать я не стала, и с интересом, вертя головой в обе стороны, рассматривала новый, непривычный для меня мир."

"Чем ближе к центру города мы двигались, тем меньше встречалось людей, закутанных как мы с Линком. Зато чаще попадались дородные мужчины в полураспахнутых шубах, сшитых мехом внутрь и крытых дорогими тканями, женщин в многослойных теплых юбках и коротких меховых жакетках, с весьма элегантными меховыми шапочками на сложных прическах. Больше становилось стеклянных витрин, освещенных, как ни странно, газом. Встречающиеся нам коляски и кареты, были значительно роскошнее нашей. У меня невольно назрел вопрос:

— Линк, а что, наш дом находится в районе для бедных?

Он удивленно воззрил на меня и ответил:

— Ты что, Элен?! У нас же не дом, а усадьба.

За то время, что нам понадобилось на дорогу до конторы законника, я успела узнать у Линка, что когда-то наш дом считался роскошным загородным поместьем, но, еще до его рождения, город, быстро растущий в ту сторону, поглотил это поместье и прихватив большую часть земель, продолжил свой рост. Теперь самым ценным в нашем особняке был не сам дом, а огромный сад, который к нему прилегал. Когда Линк был совсем маленьким, родители часто приглашали гостей летом и отец очень любил выслушивать дифирамбы царящей вокруг цветущей зелени, клумбам и статуям.

— Там некоторые деревья еще при муже прабабушки сажали! — Несколько восторженно рассказывал мне брат.

Контора законника, к которой мы подъехали, располагалась на втором этаже, довольно богатого здания с лепниной и огромном магазином одежды на первом этаже. Строгая вывеска на торце здания гласила: «Государственный законник, кёрст Форшер. Консультации по любым вопросам».

Оставив, извозчика дожидаться, мы поднялись по широкой лестнице с красивыми коваными перилами, устланной слегка потертой ковровой дорожкой в большую и светлую приемную.

За элегантным резным бюро сидел фатоватый мужчина лет тридцати пяти, отечно-бледный, с тоненькими, подбритыми в нитку, тщательно завитыми усиками. Кинув на нас один только взгляд, он снова уткнулся носом в какой-то журнал, куда мелким, бисерным почерком, вносил записи. Нам же оставалось только любоваться на тщательно зачесанную плешь.

В приемной было тепло, стояла недешевая мебель — несколько кресел и диванчик для посетителей, обитые бархатом, высокий резной шкаф со множеством маленьких ящичков, напоминающий собой картотеку. У входа в комнату — массивная дубовая вешалка, где, очевидно, посетители могли оставить верхнюю одежду.

Однако центром и смыслом этой комнаты были роскошные двойные двери, ведущие в святая святых — кабинет кёрста Форшера.