Моя гениальная подруга

В то же время я боялась, что надоем ему и он найдет себе другую подружку, а потому была с ним приветлива, если не нежна. Потом меня вдруг охватывал страх, что он решит, что я в него влюблена. «А что, если он не так меня поймет? И сам начнет признаваться мне в любви?» – волновалась я. Мне пришлось бы ему отказать. Лила, моя ровесница, была обручена со Стефано, вполне взрослым мужчиной, и я считала унизительным для себя крутить любовь с его младшим братом, по сути мальчишкой. Но эти соображения не мешали мне рисовать в воображении самые разные картины на эту тему – я много фантазировала. Однажды мы с Альфонсо шли по корсо Меридионале, он шагал рядом, как телохранитель, охраняющий меня от многочисленных опасностей, которые таил в себе город. Как хорошо, подумалось мне, что именно братьям Карраччи – Стефано и Альфонсо – выпало защищать нас с Лилой от черного зла этого мира, того самого зла, с которым мы столкнулись в первый раз, поднимаясь по лестнице к их квартире, чтобы потребовать назад кукол, украденных у нас их отцом.

42"

"Мне нравилось находить такие совпадения, особенно когда они касались Лилы. Я проводила параллели между событиями, случившимися в разное время, отмечала в них черты сходства и различия. В тот период я ежедневно упражнялась в подобных умозаключениях. Чем лучше мне жилось на Искье, тем глубже затягивала Лилу беспросветность повседневности; чем больше я страдала, покинув остров, тем счастливее становилась она. На нас словно лежало мрачное заклятье: радость одной вызывала боль другой и наоборот. Это правило распространялось и на нашу внешность. На Искье я ощущала себя красавицей и сохранила это ощущение по возвращении в Неаполь; мало того, пока мы с Лилой плели интриги, чтобы избавить ее от Марчелло, я временами чувствовала себя красивее ее, и, судя по некоторым взглядам Стефано, у меня были все шансы ему понравиться. Но теперь преимущество снова перешло на сторону Лилы: счастливые перемены в жизни умножили ее красоту, а я, замученная учебой и несчастной любовью к Нино, опять подурнела. А потом настал день, когда передо мной замаячила кошмарная вероятность превратиться в очкарика.

Профессор Джераче спросил меня, что написано на доске, и тут выяснилось, что я почти ничего не вижу. Он сказал, чтобы я немедленно шла к окулисту, сделал соответствующую запись у меня в тетради и велел, чтобы под ней расписался кто-нибудь из родителей. Я вернулась домой, показала тетрадь; меня мучило чувство вины за предстоящие расходы на очки. Отец нахмурился, мать расшумелась: «Вечно сидишь над книгами, только глаза портишь». Мне было очень плохо. Разве я виновата, что хотела учиться? А как же Лила? Она читала намного больше меня.