Моя чужая жена

Меня взрывает.

– Нахрен такая работа?! – на нервах выдаю я. – А если бы меня не оказалось рядом?! – кричу, потому что меня начинает трясти на адреналине и страхе за Таню. – Остаешься наедине с моральными уродами!

– Это было впервые, я… раньше… никогда… – она начинает всхлипывать и рыдать в ладони.

Вот нахрен я кричу? Ей и без меня плохо. Идиот! По подбородку течет что-то теплое, стираю тыльной стороной ладони. Кровь. Не чувствую ничего. Вдох-выдох. Сажусь рядом с Таней, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе на колени. Не сопротивляется. Подхватываю и внаглую сажаю на себя лицом к лицу. Она замирает на секунды, а потом обхватывает мой торс холодными ладонями и утыкается в шею, продолжая плакать.

– Прости, – шепчу ей, аккуратно снимаю болтающуюся заколку, зарываюсь в ее волосы, принимаясь успокаивающе массировать затылок. – Тихо, все хорошо, – притягиваю ближе, впечатывая в себя, начиная раскачиваться. Она что-то говорит, всхлипывая мне в шею, обжигая кожу губами. Таню трясет от рыданий, и это надо прекращать. – Тихо, малышка, дыши глубже, я с тобой, – прохожусь пальцами по затылку, лопаткам, веду по позвоночнику, поглаживая.

– Спасибо, – всхлипывает, пытаясь дышать. У меня уже шея мокрая от ее слез.

– Ну что ты, Тата. Ты же знаешь, я за тебя убью, если надо.

Молчит, но уже не плачет. Отрывается от моей шеи, всматривается в мое лицо, глазки опухли, косметика немного смазана.

– У тебя кровь, – хмурится, стирая пальчиками мою кровь с подбородка. – Больно? – быстро слезает с меня и убегает из комнаты, а я не успеваю ничего сообразить, как она возвращается с сумочкой. Вытряхивает содержимое на кровать, берет влажные салфетки, вынимает одну и начинает вытирать кровоточащую губу. Мне не больно, это пустяки, но я не мешаю ей. Несмотря на произошедшее, она такая открытая сейчас, как когда-то раньше, когда каждая моя царапина заботила ее. Таня берет ватный тампон и перекись.

– Откуда у тебя все это в сумке?

– У меня дочь маленькая и временами не смотрит под ноги, – поясняет и заливает мою губу перекисью, а потом прикладывает тампон. Морщусь, когда она надавливает на рану. – Прости! – одергивает руку, такая искренняя, непосредственная. Вот такая она. Ее только что чуть не изнасиловали, она билась в истерике, но быстро переключилась, когда увидела мою разбитую губу.

И после этого Тата мне будет говорить, что ничего не испытывает ко мне?

Не осталось, говоришь, ничего?

Мы замираем, я опускаю взгляд на ее губы и не могу от них оторваться. Тишина. Дыхание учащается, сердце набирает обороты, воздух в комнате электризуется. Она закусывает губу, а я сглатываю. Не могу устоять. Что-то мне подсказывает, что сейчас можно с легкостью сломать все барьеры. Это подло пользоваться ее слабостью, но другого шанса может и не быть.