Моя большая маленькая тайна

Дальше все идет по отработанной схеме, меня усаживает в кресло визажист и делает свою обычную работу. Затем она приносит две коробки, одну большую, вторую поменьше. В большой коробке лежит платье, в маленькой туфли. Не понимаю, на черта они мне нужны, ведь снимать будут только верх, но послушно беру и то и другое.

Я быстро переодеваюсь за ширмой и подхожу к столу, на котором лежат футляры с драгоценностями. Алекс в это время перебирает коробки, несколько из них открывает и показывает мне. Я равнодушно пробегаю по ним глазами и продолжаю молчать. Он, что ждет, когда я выберу сама? Так мне абсолютно все равно. Я к этим разноцветным камням и их холодному блеску абсолютно равнодушна. Понимаю, конечно, что здесь побрякушек на огромную сумму, скорее всего, поэтому здесь столько охраны, но я никогда не была любительницей драгоценностей. Может пару раз после первых съемок покупала себе что-то или получала в подарок от родственников, но особо не носила.

Алекс сам выбирает комплект с брильянтами и передает его девушке, которая приводила меня в порядок. Она помогает мне справиться с застежкой, и мы приступаем к работе. К моему большому облегчению съемки длятся совсем недолго. Из всей этой кучи драгоценностей Алекс выбрал только три комплекта. Не понимаю только, зачем надо было привозить с собой все.

Сам хозяин этой коллекции все время съемки сидит все в том же кресле и ни на секунду не сводит с меня глаз. Раньше он никогда не присутствовал лично, только сегодня. Не знаю, что это значит, но мне это совсем не нравится.

После окончания съемок Алекс подходит ко мне и протягивает руку к моим волосам, я в испуге отшатываюсь, но его это не останавливает.

— У вас перышко в волосах, — говорит с легкой улыбкой и достает его из моих волос.

— Спасибо, — отвечаю нервно и все равно отхожу от него на шаг.

— Марина, вы можете выбрать себе комплект в подарок, — показывает на коробки, — любой.

— Только один? — ехидно спрашиваю.

Язык мой враг мой, особенно в те моменты, когда мне не по себе.

— Нет, не один, — отвечает, нисколько не меняясь в лице, — можете забрать себе хоть все.

Ну, ни хрена себе, думаю про себя. Как дорого меня оценивают. Даже не знаю сейчас смеяться или плакать. А что потребуют взамен? Пожизненное рабство? Статус послушной наложницы, раздвигающей ноги сразу, как только хозяин появляется на горизонте?

— Я не люблю драгоценности, — пожимаю плечами, — вернее, я к ним абсолютно равнодушна, так что здесь мимо. Они не представляют для меня никакой ценности.

— А что вы любите? — незамедлительно следует вопрос, — вернее, что для вас представляет наивысшую ценность?

— Я люблю своего сына, — твердо отвечаю, — больше всего на свете. Он самое дорогое, что у меня есть.

Хотя тут можно поспорить, есть ли.