Мой ангел злой, моя любовь…

Слишком силен был страх перед Антихристом, как звали Наполеона они, страх смерти оказался сильнее страха быть битым на конюшенном дворе. Так и не пустовали козлы уже две седмицы после Филипова дня…

Потому и побледнел лакей еще больше, когда Петр, взяв письмо с подноса, склонился ближе к нему и прошептал тихонько:

— Коли что услышу из того, что видел тут — влеплю плетей два десятка, а после в скотники сошлю из дома! Ты меня понял?

Лакей быстро кивнул головой и, когда Петр взял с подноса письмо, поспешил отступить от хозяина, а после скоро вышел вон, получив позволение на то.

— Malediction! [465] — процедил он, развернув письмо и пробежав глазами по первым строчкам. Полин взглядом спросила тут же: «От него?», и он кивнул, стискивая зубы. А потом развернулся и зашагал к передней, чтобы после медленно подняться в покои сестры.

Обложил! Как зверя красного обложил! Куда ни сунься — везде его рука! Петр вдруг зашатался, почувствовав, как вдруг ослабело тело. Пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.

Как же ему хотелось снова вернуться в тот проклятый день, когда он переступил порог Английского клуба в качестве гостя одного из своих знакомцев! Он так стремился попасть в клуб, стать его членом, иметь полное право бывать здесь не по приглашению чужому, а по собственному желанию. Он был так очарован этими стенами, этой атмосферой, доступной лишь избранным. И теми играми, что велись в «инфернальной» [466], где ставились на кон огромные суммы и крупные имения, где игра была вовсе не такой, к какой Петр сам привык в кругу своих товарищей по полку.

И Чаговский-Вольный, слава которого как игрока, который в редких случаях не выигрывает, за что бы ни брался — карточная игра, пари или иное предприятие… Петр даже сам не понял, как рискнул сесть с тем за один стол, памятуя о его репутации. Но в тот вечер он неожиданно для всех выиграл у князя. Сумма была малой для Чаговского-Вольного — тысяча рублей, но Петру она казалась тогда огромной. И они вместе пили после шампанское в честь его выигрыша, и тогда князь казался таким приятным для общения человеком, ведь именно он оплатил в итоге эту небольшую пирушку, бросив небрежно через плечо одному из прислуживающих им людей: «На мой счет!»

— У вашего отца истинное сокровище в руках, — проговорил вдруг Адам Романович, когда уже разъезжались с первыми лучами солнца из ресторации, куда князь позвал продолжать гулять. Петр тогда уже был под хмелем и даже не понял, о чем тот ведет речь. И тогда князь, казавшийся таким трезвым, несмотря на выпитое ими за ночь, произнес:

— Mademoiselle votre sœur [467]. Чистый облик совершенной красоты, — и Петр тогда, помнится, был страшно горд, как всякий раз, когда говорили комплименты его сестре.