Мой ангел злой, моя любовь…

Теперь ему предстояло сменить отца во всех его заботах и тревогах об имении. Да только могла ли она сказать ныне отцу о том возвращении? Вдруг растревожится? Да еще о том несчастье, что постигло брата…

— Душа моя, прошлой ночью, как мне сказали, приехали к нам, — проговорил вдруг Михаил Львович, сжимая снова ее ладонь. — Кто-то из знакомцев? Или… или Петр? Не Петр ли вернулся? Сказали мне, что на Петрушин голос схоже было.

Анна резко обернулась на мадам Элизу, но та только плечами пожала, показывая, что ей ничего неизвестно о том. Не она выходила из спальни Михаила Львовича, не она принесла эти вести, которые и сама бы утаила с превеликим удовольствием. Только смотрела на Анну с каким-то напряжением и тревогой в глазах. И с вопросом — он ли вернулся или показалось тому, кто вести принес.

— Папенька, — Анна погладила по растрепанным волосам отца, поражаясь вдруг сколько серебряных нитей появилось за последние годы в некогда темно-каштановых прядях. Ранее она и не замечала, что он так постарел. — Папенька, не обманули вас. Петруша приехал…"

"И Михаил Львович отвернулся к образам в углу, у которых тускло горела лампадка, перекрестился дрожащей от слабости рукой, благодаря Господа и Богородицу за возвращение сына живым в эти стены.

— Отчего ко мне не идет? — потом спросил у дочери, и та прикусила губу, раздумывая, что ей следует сказать ныне отцу. — Шибко ли ранен? Смертельно…?

— Нет, папенька, нет! — поспешила она заверить побелевшего Михаила Львовича. — Он в здравии ныне, и ничего его не беспокоит… угрозы нет никакой для жизни его. Правда, он… он…, - она смешалась, не зная, как сказать ему, что Петр лишился ноги. На ее удивление Михаил Львович коротко кивнул ей, подбадривая, снова чуть сильнее прежнего сжимая ладони.

— Увечье, pas vrai [376]? — тихо проговорил он, и Анна взглянула на него изумленно, пораженная его догадкой. — Ma chere, Петр здоров, по твоим словам. Он не в действующей армии, значит, все же что-то с ним случилось, покамест он был в ее рядах. Остается увечье, что мешало бы занять прежнее место в войсках. Я прав?

И Анна склонилась к руке отца, пряча свои слезы от него, коротко кивнула и прошептала тихо: «La jambe» [377]. Тихо ахнула за спиной Анны мадам Элиза, зажимая себе рот, чтобы не расплакаться в голос, не показать своего горя и потрясения от услышанной вести. Едва уловимо вздохнул Михаил Львович, стараясь не показать той боли, что острой иглой кольнула в сердце.

— Ну, нога — не голова, — улыбнулся он и погладил дочь по волосам. — Пусть кликнут его ко мне, коли отдохнул с дороги. Скажи, видеть его желаю, обнять.

И Анна побежала из спальни отца вниз, в крыло первого этажа, в ту комнату, где ночью спал Петр, остановилась перед закрытыми створками дверей и тихонько стукнула костяшками пальцев.