Мой ангел злой, моя любовь…

 — Вы желали помучить меня, заставить томиться неизвестностью, чтобы показать, кто сильнее из нас? Мне говорили, что вы истинная мастерица кружить головы, и ныне я вижу, что эти слова правдивы.

— Я не понимаю вас, — сердце Анны подскочило в груди от этой неожиданной атаки. Или от обжигающего прикосновения крепких мужских пальцев к своей руке.

— Довольно, панна Аннеля, — мягко произнес Лозинский, как обращался к ней в письмах, и она вздрогнула, услышав это имя. И от пальцев, что поймали выбившуюся из-под шляпки прядь, заправили ту за ухо, коснувшись мимолетно кожи шеи. — Если бы ты знала, как я жалею, что приехал сюда, в эту усадьбу. Что вообще узнал тебя. Ступая на эти земли, я желал покорить, но никак не… Что за игру ты ведешь со мной?

— Вам не пристало так говорить со мной, — ответила только Анна, резко разворачиваясь, чтобы уйти, но он не позволил ей это — схватил сильнее за запястье, потащил в сторону с дорожки, чтобы скрыться с глаз сопровождающего лакея. — Что вы делаете? Я закричу!"

"— Кричи! — бросил ей Влодзимир, но она не открыла рта, просто размахнулась и ударила его в больное плечо, зная, что рана до сих пор причиняет ему боль. Он только втянул в себя воздух, прижал ее к дереву, больно ударив спиной о ствол, прижал подол платья коленом, лишая ее возможности двигаться.

— Отчего ты не кричишь? — спросил после, презрительно кривя губы, и Анна тут же обожгла его взглядом.

— Вы знаете прекрасно. Коли крикну, прибежит лакей. Тот скажет после отцу, и он выкинет вас за порог усадьбы, невзирая на опасность, что повлечет за собой это действо. Довольно же французы пожгли кругом. Подобной судьбы для Милорадово я не желаю.

— Неужто только от того? А отчего та дрожь, что бьет ныне? И не лги мне, что нет ее вовсе, я ощущаю ее пальцами. Ты просто боишься признать. И мне, и самой себе сперва, — произнес Влодзимир, и Анна заглянула в его глаза, растерянная, сбитая с толку его словами и теми ощущениями, что вызывало в ней помимо воли его столь близкое присутствие ныне. Оттого, что смотрела ему в лицо, успела увернуться, когда тот склонился к ее рту, уклонилась от поцелуя. Губы Лозинского только по щеке скользнули, а после раздвинулись в улыбке.

— Мне по нраву твоя горячность, — прошептал он ей в ухо, обжигая нежную кожу своим горячим дыханием. — И твоя необузданность… Что дал бы тебе твой жених? Сумел бы понять и прочувствовать тот огонь, что бежит в этих тонких жилках?

Они снова взглянули друг на друга — серо-голубые глаза схлестнулись с карими в яростной схватке, и Лозинский вдруг побледнел слегка, когда невольно прочитал то, что хотела сказать ему взглядом Анна, не имея возможности выразить это словами.