Мой ангел злой, моя любовь…

— Помилуйте, — поднял ладони вверх купец, снова хитро щуря глаза. Он знал не понаслышке, что Шепелев был предводителем уездного дворянства до прихода французов, и что многие окрест могут последовать его примеру. Оттого и понимал, насколько важно именно с него получить хотя пуд. Чтобы и остальные знали о том. Хотя бы шерсти клок с паршивой овцы, чтобы другие в отаре были покойны, когда будет стрижка.

— Помилуйте, какой допрос! Верю вам, ведая вашу честную и благородную натуру по словам знакомцев ваших. Выдайте мешок зерна и полтелеги сена сверх того, что требовалось от вас, господин Шепелев, и разойдемся по мировой. До конца месяца не увидите фуражиров, слово купеческое в том!

Мешок зерна и полтелеги сена было малой ценой за некую видимость свободы от неприятеля, решил Михаил Львович, даже не догадываясь о тех козырях, что держит в руках купец ныне. Он повернулся к Ивану Фомичу, стоявшему в дверях соседней комнаты анфилады и напряженно вслушивающемуся в разговор между хозяином и купцом. Тот кивнул еле заметно, заметив вопрошающий взгляд хозяина. Оба знали, что им не нужны были французы поблизости, что и так ходят ныне по лезвию.

— А к слову-то! — уже уходя, вдруг сказал купец, когда французам передали обещанное. — Чуть не запамятовал! Тут у нас в совете приказ получен от коменданта. О раненых французских. Негоже ж офицерам в лазарете исцеление получать. Не желают-с подле французского холопья! Да и переполнены лазареты после дней последних, верно, сами ведаете. Велено разместить по квартирам, а тех в Гжатске и так недовольно числом для того, сами понимаете, пожары были. Определим мы к вам на излечение и постой офицера, сие не наше решение, а токмо свыше — по уезду их разместить, по усадьбам.

— Помилуйте, любезный! — возразил ему запальчиво Михаил Львович. — У меня в доме девицы! Пристало ли стороннему мужчине на постой сюда?

— Вот оттого и пришлю сюда токмо одного офицера. Для покойствия вашего да в селении вашем. Сами не ведаете, какая удача вам, что далеко от тракта лежат ваши земли, — купец устало прикрыл глаза ладонью, словно ему вдруг резанул яркий свет глаза. А может, просто пытался скрыть, как ему тяжело ныне — быть между местными и французом-комендантом, пытаться угодить последнему, но, прежде всего, первым, нивелировать те последствия, что могут нести решения французов для них. — А еще игру затеяли с французом…. И вы, в сединах, да малой войной?

— Будет ли он молчать? — встревожилась Анна, наблюдая через полупрозрачную занавесь, как купец выходит на крыльцо дома, как занимает место в седле и подает знак отряду выезжать. Зашуршал гравий под копытами лошадей и колесами груженных телег. — Он же догадался…

— Как и ты, душа моя, — заметил Михаил Львович хмуро.