Мой ненастоящий

Причем у каждого — по их личному профилю. У них в уме не укладывается, как это так, можно взять и рискнуть здоровьем и поставить себя под удар.

— Рецепт пишите, — напоминаю я, откидываясь на спинку кресла, — могу отдать три упаковки не подошедшего препарата на благотворительность. Стоит это дерьмо как половина тачки за пачку, а побочки, как я помню, строго индивидуальны. У вас есть нуждающиеся больные?

— Мы можем передать в бюджетную больницу."

"— Только проследите за трансфером и за тем, чтобы получивший не заплатил за это ни копейки. А то знаю я нашу волшебную страну, где даже благотворительность умудряется быть платной. Я проверю.

Леонид Игоревич кивает, принимая мои условия.

Я прикрываю глаза.

Мой мозг пытается меня убить. По всей видимости, я слишком долго его эксплуатировал, вот он и решил отомстить мне весьма изощренным образом — завел в височной доле опухоль, которая совершенно не стеснялась там разрастаться.

Я не сразу обратил внимание на участившиеся мигрени, мой мозг обычно слишком перегружен текущими задачами, чтобы отвлекаться на такую ерунду. Я спохватился, только когда два месяца назад поднял на руки племянницу — восьмилетнюю девчоночку, и у меня, проводящего на силовых тренажерах времени зачастую больше, чем провожу в постели, закружилась голова. Будто я гребаная тургеневская барышня.

Комплексное обследование высветило мне опухоль. Трижды проклятый шарик темных нездоровых клеток, медленно, но верно разрастающийся вширь. Зашла речь об операции. И о её возможных последствиях.

Последствия были не очень-то радужными, честно скажем.

Даже в дороженной клинике солнечного Израиля, даже в руках нейрохирурга с потрясающей историей операций.

Тридцать процентов риска.

Слишком много, чтобы я сбрасывал их со счетов.

— Готово, — врач ставит внизу бланка с рецептом свою подпись и штампует рецепт личной печатью, — Владислав Каримович, насчет операции…

— Два месяца, я понял, — я киваю, останавливая в самом зародыше его очередную агитационную речь.

— Не говорите так, будто это линия дедлайна, — хмуро замечает Леонид Игоревич, — в вашей ситуации чем раньше будет проведена операция, тем меньше шансов на негативные последствия.

Меньше шансов.

Так витиевато звучит.

У меня есть вероятность от тридцати до сорока пяти процентов остаться овощем до конца моей жизни — честно и прямо.

По-прежнему не вдохновляюще.

Выйдя из клиники, сажусь в машину, но не покидаю парковки — жду новостей, перевожу дыхание. Голова гудит — и не понятно, что ей не нравится больше — нарастающая в висках мигрень или общее количество эмоций на сегодня. Их было слишком много.

Хочется курить, но после волшебных новостей о глиоме я завязал практически со всеми вредными привычками. Стал больше спать.