Мой любимый враг

— Ну, а я не люблю краткосрочных обещаний, — сказала она. — Они предполагают недостаток доверия.

— Доверие — та вещь, которую человеку следует заслужить, а не воспринимать как данность, — сказал он. — Но кто знает? Возможно, со временем я передумаю.

— Есть кто-нибудь, кому ты доверяешь?

— Думаю, необходимо доверять людям, с которыми близко сотрудничаешь. Знаю, ты не понимаешь, но это одна из причин, руководствуясь которой я позволил твоему отцу уйти с поста — я больше не мог ему доверять.

О, какая же эта мука — невозможность высказать ему все!

— Итак… — Мэдисон вертела пальцами пуговицу на его рубашке, намеренно пряча глаза, — Джереми Майллс определенно заслужил доверие. Как он сумел этого добиться?

— Джереми работает на меня многие годы. У него был шанс воспользоваться моим доверием в корыстных целях, но он всегда вел себя как весьма преданный мне человек.

— Ты говоришь так, будто не исключаешь возможности того, что он может разочаровать тебя.

— В конце концов, большинство людей тебя рано или поздно разочаровывают. Этот трюк с верой стар и поизносился.

Еще один ключик к тайнам его души, подумала девушка.

Когда ей удастся обелить имя отца, вероятно, Деметриус пожелает пересмотреть свое отношение и к Кайлу, а до тех пор придется хранить молчание.

Все, что ей нужно, — это подождать, пока деньги разместят на ее счету, тогда она их снимет и вручит Деметриусу. Меньше чем через двадцать четыре часа она будет свободна от ядовитых угроз Джереми.

Ее сила в ожидании.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Мэдисон появилась из двери, одетая в новое розовое шифоновое платье. Волосы она забрала в привычный, но элегантный узел, на лицо нанесла подходящий макияж.

Она видела, что Деметриус разглядывает ее с головы до ног.

— Мы идем? — Он пальцем подцепил пиджак и плечом открыл дверь.

Весь путь в лифте ей казалось, что воздух вокруг разрядился; было тяжело дышать. Что-то сдавливало грудь.

Деметриус молчал. Он наблюдал за загорающимися цифрами на панели, выражение его лица оставалось непроницаемым, и только уголок рта слегка подрагивал.

Двери лифта с шипением разъехались, он взял ее под руку, прижал к себе, и они прошли через холл на улицу к ожидавшей машине.

Он молчал и в машине, пока они не проехали полпути.

— Я серьезно говорил о перемирии.

Она посмотрела на него, руки нервно вцепились в вечернюю сумочку.

— Временное перемирие, так? — спросила она.

— Мы оба несдержанны на язык и легко выходим из себя, — криво усмехнулся он. — Но если мы продержимся без боя день, кто знает? Возможно, мы сможем не ругаться неделю или две.

— Не понимаю, почему ты хочешь прекратить боевые действия. — Она нахмурила брови.