Мой генерал

Но не просить же его об этом!

А может, попросить? Только как?

Она не знала.

– Ну как тебе пиво? – Он плюхнулся рядом, шезлонг скрипнул и отъехал назад. Федор вытянул ноги и ладонью смахнул с лица воду. Щеки у него были красными, как у мальчишки. Марина на него засмотрелась.

Он взял с плетеного столика свою бутылку, закинул голову и весело забулькал.

– Хорошо, – заключил он, перестав булькать. – Мы с отцом каждую неделю баню топим. На участке. Я тебя отвезу.

Это было обещание или ей только так показалось?"

"– Мама какие-то чаи заваривает, ягодные смеси, а мы с отцом все больше по пиву. Она даже обижается, говорит, зачем я стараюсь?! Она смешная. А у тебя?

– Что?

– Какая мать?

Марина не знала, как ответить на этот вопрос. Уж точно не смешная.

Какая у нее мать? Твердая? Непреклонная? Строгая?

Выходило что-то очень похожее на характеристику пламенного революционера двадцатых годов, а мать не была пламенным революционером.

– Она… не очень счастливая, – сказала Марина наконец. – Отец рано умер. Он ей во всем подходил, был профессор, доктор наук и все такое, а потом оказалось, что все эти годы у него была вторая семья, и какая-то очень простая. Она продавщица или швея, я не помню, и потом мама с бабушкой это от меня долго скрывали. Я узнала, только когда выросла, мне мама сама рассказала.

– Зачем?

– Что?

– Зачем рассказала?

Марина улыбнулась жестяной улыбкой.

– Чтобы я была ко всему готова, так она сказала. Понимаешь? Чтобы никому и никогда не доверяла. В смысле – мужчинам. Даже самые лучшие из них, сказала она, на самом деле подонки. Они по-другому организованы. Крайне низко. У них нет никакого чувства ответственности ни перед кем. И рассказала про отца.

Мать рассказывала ровным голосом, сидя на жестком стуле, и ее спина была такой же прямой, как спинка ее стула. Руки с накрашенными ногтями лежали на белой скатерти, чуть подрагивая. Марина смотрела на них, и внутри у нее все корчилось и обугливалось, как будто там поливали кислотой, – она не хотела слушать, не могла, боялась, а мать все говорила и говорила, ровным, спокойным голосом.

Еще она говорила, что глупо и невозможно потратить жизнь на то, чтобы оказаться служанкой у никуда не годного, отвратительного представителя другого биологического вида. Жизнь одна, надо жить ее только с собой. Уж она-то, мать, сейчас это отлично понимает. От сожительства с этим самым другим видом могут появиться детеныши, и тогда вообще смерть – полная потеря себя, конец индивидуальности, пожизненное рабство, каторжные работы.

Только услужение, животные радости, вроде сытного обеда и сна. Ты больше не человек, ты некое передаточное звено для дальнейшей экспансии этого самого биологического вида, с которым имела несчастье связаться.

И все. Все.