Мой бесстрашный герцог

– Да, – ответил Марк. – Да, я думал. – И он крепко прижал жену к себе.

Сильный удар кнута по спине заставил бы его рухнуть на колени, если бы он не был привязан к двум столбам толстыми веревками, врезавшимися в запястья.

– Где твои соотечественники? – выкрикнул француз и снова хлестнул Марка кнутом по уже и без того покрытой ранами спине.

– Какие соотечественники? – спросил Марк на хорошем французском. Он знал, что французу не нравилось слышать свою родную речь из уст англичанина, тем более такую – почти без акцента.

Кнут просвистел в воздухе и вновь обжег спину Марка, у которого потемнело в глазах. Боль была невыносимой. Избиения обычно прекращались, когда он терял сознание.

– Я устал от твоих игр, лейтенант! – заорал француз. – Скажи мне, где они, или я тебя убью!

Марк стиснул зубы.

– Ты ошибся, я генерал-лейтенант, а не просто лейтенант.

Кнут опять просвистел в воздухе. И снова спину обожгла боль.

– Да хоть фельдмаршал! Можешь не сомневаться: твой труп не будет иметь звания! – Француз был в ярости.

– Шел бы ты к черту, – процедил Марк сквозь зубы. Было ясно: еще немного потерпеть – и наступит благословенное забытье.

А кнут все свистел и свистел – француз спешил выместить на пленнике свою злость. Еще три, четыре, пять ударов… По спине Марка струилась кровь, собиравшаяся в лужицы вокруг его босых ног. Наконец перед глазами его все поплыло, и в какое-то мгновение он увидел перед собой прекрасное лицо, обрамленное копной ярких рыжих волос. А через несколько секунд его поглотила тьма.

Он очнулся в крошечной грязной камере. Губы пересохли и растрескались, и было тяжело дышать. Спина болела так сильно, что он не мог пошевелиться. Ему раз в день давали черствую горбушку хлеба и полчашки грязной воды. Возможно, все это уже находилось у двери. Надо только подползти и взять. Но ползать он пока не мог.

Французы хотели узнать местонахождение лагеря, где Марк до недавнего времени находился вместе с элитной группой шпионов. Все они работали во Франции. Он пожертвовал собой ради остальных и увел французов от лагеря, когда те подошли к нему слишком близко. Французы его, разумеется, схватили. Вероятно, именно это Николь называла безрассудством. Что ж, значит, он безрассуден, поскольку предпочел бы умереть – лишь бы не выдать соотечественников, зависевших от него.

Морщась от боли и едва не теряя сознание, он чуть приподнялся, но повернуть голову не смог. «Надо сосредоточиться на фактах», – сказал он себе. Да-да, факты – это отвлекало. Итак… Франция. Он во Франции. Николь – тоже. Но Николь в Париже, а он – в лагере у реки."

"Увидит ли он еще когда-нибудь Николь? Или она получит извещение о его смерти? Возможно, она так никогда и не узнает, как умер ее муж.